Даже с поверхностной и сугубо физической точки зрения «Голос Безмолвия» — одна из самых замечательных книг в теософической литературе, рассматриваем ли мы её с точки зрения содержания, стиля, или способа её создания; а если мы посмотрим несколько глубже и призовём на помощь способности исследования путём ясновидения, наше восхищение нисколько не уменьшится. Я не хочу сказать, что мы должны впадать в ошибку признания его священным писанием, каждое слово которого должно приниматься без всяких вопросов. Это вовсе не так, ибо, как мы вскоре увидим, в эту книгу вкрались разнообразные мелкие неточности и недопонимания, но всякий, кто на таком основании сочтёт её ненадёжной или невнимательно составленной, сделает ещё менее простительную ошибку в противоположном направлении.

Е.П. Блаватская всегда была готова признать, и даже подчеркнуть тот факт, что во всех её работах встречаются неточности. И в ранние времена, когда мы натыкались на какое-нибудь её заявление, которое представлялось нам особенно невероятным, мы, естественно, почтительно откладывали это в сторону, как, вероятно, одну из этих самых неточностей. И что удивительно, во многих таких случаях дальнейшее исследование показывало нам, что Блаватская была в конечном счёте права, так что теперь, наученные опытом, мы стали более осмотрительны в этом деле и научились доверять её необычайно широким и подробным знаниям по всем видам сторонних предметов. Конечно, нет резона подозревать тайный смысл в очевидной опечатке, как делали некоторые слишком легковерные изучающие; и мы без колебаний признаем, что глубокие знания нашей великой Основательницы в оккультных предметах не спасли её от ошибок в правописании какого-нибудь тибетского слова или даже в применении английского.

В своём предисловии она даёт нам кое-какие сведения о происхождении этой книги — информацию, которая, как поначалу казалось, влечёт за собой некоторые серьёзные затруднения, но в свете недавних исследований становится гораздо более понятной. Многое из написанного ею обычно понимают в более широком смысле, чем тот, что она вкладывала сама, и таким образом, создалось впечатление, что она выдвигает непомерные притязания, но когда будут изложены факты дела, станет видно, что для таких обвинений нет оснований.

Она говорит: «Последующие страницы извлечены из “Книги Золотых Правил”, одного из произведений, которые на Востоке вручаются ученикам мистических школ. Знание их обязательно и для той школы, учения которой приняты многими теософами. Так как я знаю часть этих изречений наизусть, перевести их было для меня сравнительно нетрудно.» И далее: «Источник, из которого я перевела предлагаемые три отрывка, принадлежит к той же серии, откуда взяты и строфы Книги Дзьян, послужившие основой для “Тайной доктрины”.» Она также говорит: «Книга Золотых Правил содержит около девяноста отдельных коротких трактатов...»

Раньше мы вкладывали в это больше, чем она имела в виду, и полагали, что эта книга вручается всем мистическим ученикам Востока, а «школа, в которой знание их обязательно» означает школу Великого Белого Братства. Затем, когда мы встретились с продвинувшимися оккультистами, никогда не слышавшими о «Книге золотых правил», мы были очень удивлены и даже склонны несколько искоса смотреть на них и серьёзно сомневаться, в правильном ли вообще направлении они движутся. Но с тех пор мы научились многим вещам, и среди них — несколько более широкому взгляду, чем у нас был сначала.

Со временем мы приобрели и дальнейшие сведения о Станцах Дзьян, и чем больше мы узнавали о них и их уникальном положении, тем яснее нам становилось, что ни «Голос Безмолвия», ни какая-либо другая книга не может в каком-либо реальном смысле иметь того же происхождения, что и они.

Оригинал Книги Дзьян находится в руках высокого Главы Оккультной Иерархии, и его никто не видел. Никто не знает, какой она древности, но говорят, что ранняя её часть (состоящая из первых шести станц) по своему происхождению старше, чем этот мир, и что это вовсе не история, а серия указаний — скорее формула для творения, чем рассказ о нём. Копия её хранится в музее Братства, и именно эту копию (которая сама, вероятно, является древнейшей книгой, изготовленной на этой планете) видели Е.П. Блаватская и некоторые из её учеников. Её-то и описывает так картинно Блаватская в «Тайной доктрине». Однако, у этой книги есть несколько особенностей, там не упомянутых. Она выглядит очень высоко магнетизированной, ведь как только человек берёт в руки страницу, перед его глазами проходит видение событий, которые она должна была отобразить, и в то же время ему слышится нечто вроде ритмического их описания на его родном языке — насколько этот язык может передать её идеи. Её страницы вообще не содержат слов — ничего, кроме символов.

Когда мы узнали это, нас несколько поразило, что есть ещё одна книга, заявляющая о том же происхождении, что и священные Станцы, и первым нашим побуждением было предполагать какую-то странную ошибку. Фактически именно это необычное расхождение впервые привело нас к исследованию вопроса настоящего авторства «Книги золотых правил», и когда это было сделано, объяснение оказалось исключительно простым.

В разных биографиях Е.П. Блаватской мы читаем, что она провела три года в Тибете, а также, что до этого она предприняла неудачную попытку проникнуть в эту запретную страну. В одно из этих посещений она по-видимому на довольно значительное время останавливалась в одном монастыре в Гималаях, настоятелем которого в то время был ученик Учителя Морьи. Это место находится скорее в Непале, чем в Тибете, хотя трудно быть в этом уверенным. Там она училась с великим прилежанием, а также приобрела значительное психическое развитие, и именно в этот период она выучила наизусть разные трактаты, о которых она упоминает в предисловии. Для учеников того конкретного монастыря знание их обязательно, и книга, из которой они взяты, считается там имеющей исключительную ценность и святость.

Этот монастырь очень древний. Он был основан в первых веках нашей эры великим проповедником и реформатором буддизма Арьяасангой. Заявляют, что само здание существовало уже за два или три столетия раньше его времени, но как бы то ни было, история этого монастыря, связанная с интересующим нас вопросом, начинается со времени его жизни там. Он был человеком великих сил и большой учёности, уже далеко продвинувшимся на Пути Святости. В одном из прошлых своих рождений, когда он звался Дхармаджйоти, он был одним из ближайших последователей Господа Будды, а затем, под именем Клейнеас, одним из ведущих учеников нашего Учителя Кут Хуми в его воплощении Пифагором. После смерти Пифагора Клейнеас основал в Афинах школу для изучения его философии, и возможностью учиться там воспользовались несколько из теперешних членов Теософического Общества. Несколькими веками позже он принял рождение в Пешаваре (который тогда назывался Пурушапура) под именем Васубандху Канушика. Когда он был принят в монашеский орден, он принял имя Асанга — «непоколебимый», а позже, ещё при его жизни, восхищавшиеся им последователи удлинили его до Арьяасанга, под каковым именем он в основном и известен как автор и проповедник. Говорят, что он дожил до весьма значительного возраста — почти до 150 лет, — если предание говорит правду, — и умер в Раджагрихе.

Он был плодовитым писателем: основной его труд, о котором мы слышим, это «Йогачарья Бхумишастра». Он был основателем школы буддизма йогачарья, которая по-видимому началась с попытки слить с буддизмом великую систему философии йоги, или, может быть, скорее, взять из системы йоги то, что может быть буддийски истолковано и применено в буддизме. Он много путешествовал и был могучей силой в реформировании буддизма; фактически его слава достигла такого высокого уровня, что его имя стали упоминать вместе с Нагарджуной и Арьядэвой. Этих людей назвали тремя солнцами буддизма за их деятельность по излиянию его света и великолепия на весь мир. Арьяасангу датируют примерно тысячелетием позже Будды; европейские учёные, похоже, неуверены относительно времени его жизни, но никто из них не датирует его позже, чем VII в. н.э. Нам в Теософическом Обществе он известен в этой жизни как особенно добрый, терпеливый и всегда готовый помочь наставник, Учитель Джуал Кхул. Для нас его положение уникально тем, что когда некоторые из нас удостоились чести познакомиться с ним около сорока лет назад, он ещё не сделал того шага, который является целью человеческой эволюции — посвящение асекха. Так что из наших Учителей он единственный, кого мы знали в этом воплощении ещё не как адепта, а как главного ученика Учителя Кут Хуми. Тот факт, что будучи Арьяасангой он принёс буддизм в Тибет, может быть причиной того, что в этой жизни он решил принять тибетское тело; могли также существовать и кармические связи или ассоциации, от которых он хотел избавиться, прежде чем принять последнее посвящение и стать адептом.

В той жизни, когда он был Арьяасангой, в ходе одного из своих великих миссионерских путешествий он прибыл в этот гималайский монастырь и поселился там. Он оставался там около года, обучая монахов и в общем организуя религию в очень большой части страны, сделав этот монастырь чем-то вроде штаб-квартиры реформированной веры и оставив на этом месте отпечаток и традицию, которая продолжается до нашего времени. Среди прочих оставшихся от него реликвий сохраняется книга, с которой относятся с величайшим почтением, и это и есть то самое писание, которое Блаватская упоминает как «Книгу золотых правил». Арьяасанга, по-видимому, начал её как нечто вроде книги общих мест или выписок, куда он заносил всё, что могло быть полезным его ученикам, а начал он со Станц Дзьян — не в символах, как в оригинале, а в писанных словах. Он сделал и много других выдержек — некоторые из трудов Нагарджуны, как упоминает Блаватская. После его ухода его ученики добавили в книгу несколько изложений (пожалуй, довольно конспективных) его лекций или проповедей, обращённых к ним, и они-то и есть те «небольшие трактаты», о которых говорится у Блаватской.

Это Алкион в своей прошлой жизни был тем, кто приготовил «Книгу золотых правил» и добавил в неё изложения бесед Арьяасанги, три из которых составляют настоящий предмет нашего изучения. Так что мы обязаны за этот бесценный сборник его тщательности в передаче, как и в этой жизни мы обязаны ему за то, что в нашем распоряжении есть и прелестный добавочный к нему труд «У ног Учителя». Та жизнь Алкиона началась в 624 г. и прошла в северной Индии. Он тогда в раннем возрасте вступил в орден буддийских монахов и сильно привязался к Арьяасанге, который взял его с собой в монастырь в Непале, и оставил там его в качестве помощника, чтобы он направлял учёбу в реорганизованном им сообществе — эту работу Алкион с примечательным успехом проводил около двух лет.* В этом вот смысле, и только в этом, «Голос Безмолвия» имеет то же происхождение, что и Станцы Дзьян — и то, и другое было скопировано в одну книгу. Мы не должны забывать, что хотя в этих трактатах несомненно есть много учений Арьяасанги, они не могли не оказаться значительно окрашены предпочтениями тех, кто пересказывал их; и вероятно, как минимум в нескольких фразах они не поняли автора и не смогли передать действительно вкладывавшийся им смысл. Исследуя этот труд подробно, мы там и сям обнаружим фразы, выражающие чувства, которые Арьяасанга вряд ли мог испытывать, и демонстрирующие невежество, которое для него было невозможным.

__________
* См. «Жизни Алкиона».

Нужно заметить, что Блаватская говорит о переводе заповедей — замечание, поднимающее некоторые интересные вопросы, поскольку мы знаем, что она не знала восточных языков, за исключением арабского. Книга написана письмом, с которым я незнаком, и я не знаю, какой язык использовался. Это мог быть санскрит, пали, какой-то диалект пракрита или, возможно, непальский или тибетский, но шрифт не является каким-либо из тех, что сейчас обычно используются для письма на этих языках. Так или иначе есть основания быть уверенным, что на физическом плане ни письменность, ни язык не могли быть известны Блаватской.

У того, кто может свободно действовать в ментальном теле, в распоряжении есть методы узнать смысл книги совершенно помимо обычного процесса чтения её. Самое простое — прочитать из ума того, кто её уже изучал, но этот способ открыт для того возражения, что так он получит не настоящий смысл книги, а лишь представление изучающего о нём, что может быть вовсе не одно и то же. Второй план действий — исследовать ауру книги. Это требует небольшого объяснения для тех, кто не знаком практически со скрытой стороной вещей. Древняя рукопись в этом отношении занимает несколько иное положение, чем современная книга. Даже если это не оригинал, написанный самим автором, она по крайней мере слово за словом переписана человеком с некоторым образованием и пониманием, знающим тему книги и имеющим своё мнение о ней. Нужно помнить, что копирование, которое обычно делалось стилосом, — процесс почти такой же медленный и выразительный, как гравировка, так что пишущий неизбежно сильно запечатлевает свою мысль на своей работе.

Потому всякая рукопись, даже новая, всегда имеет вокруг себя некоторую мысленную ауру, передающую её общий смысл, или скорее, представление писавшего человека о её смысле и его оценку её ценности. Каждый раз, когда книга кем-либо читается, в эту мысленную ауру делается добавление, и если она изучается тщательно, добавление, естественно, получается большим и ценным. Книга, прошедшая через много рук, обычно имеет более уравновешенную, округлённую и завершённую ауру, созданную разными взглядами, внесёнными в неё многими читателями; потому психометрирование такой книги обычно даёт довольно полное понимание её содержания, хотя и вкупе со значительным окаймлением мнениями, в книге не содержащимися, но принадлежащими разным читателям.

С печатной книгой дело обстоит во многом так же, за тем исключением, что тут нет первоначального копииста, так что в начале своего пути книга обычно не несёт ничего, кроме разрозненных фрагментов мыслей переплётчика и продавца. Да и немногие читатели наших дней, похоже, изучают так вдумчиво и основательно, как люди древности, и по этой причине мыслеформы, связанные с современной книгой, редко бывают такими точными и чёткими, как те, что окружают манускрипты прошлого.

Третий план, требующий несколько более высоких, состоит в том, чтобы полностью проникнуть за книгу или рукопись и достичь ума автора. Если книга на каком-либо неизвестном языке, тема её совершенно неизвестна, и вокруг неё нет ауры, которая могла бы помочь, единственный способ — это проследить её историю и посмотреть, откуда она была скопирована (или с чего набрана, в зависимости от случая), и так проследить путь её передачи, пока он не приведёт к автору. Если предмет работы известен, то менее утомительный метод состоит в том, чтобы психометрировать этот предмет, войти в общий поток мыслей о нём и так найти требуемого автора и узнать, что он думает. В некотором смысле все идеи по какой-то конкретной теме имеют местоположение и сосредоточены вокруг какой-либо точки в пространстве — так что ментально посетив её, можно прийти в соприкосновение со всеми сходящимися в ней потоками мыслей по данному предмету, хотя конечно они соединены миллионами линий со всеми видами других тем.

Предположив, что ясновидческие способности Блаватской были в то время уже достаточными, можно думать, что она могла применять любой из этих методов, чтобы добраться до смысла трактатов из «Книги золотых правил», хотя называть её работу переводом, не уточняя смысла этого заявления, было бы несколько неточно. Другие оставшиеся возможности несколько слабоваты. Сейчас в этом гималайском монастыре нет никого, кто бы говорил на каком-либо европейском языке, но поскольку с тех пор, как Блаватская там была, прошло по меньшей мере сорок лет, могло уже многое измениться. Зафиксировано, что иногда, хотя очень редко, туда прибывали индийские ученики, чтобы испить из этого источника древней учёности, и если мы предположим, что визит такого ученика совпал с её посещением, и что он знал и английский, и язык рукописи, или по крайней мере язык других обитателей монастыря, которые могли прочитать рукопись сами, то он мог её для неё перевести.

Довольно странно, что есть также возможность, что её могли обучать на её родном языке. В европейской России, на берегах Волги, есть довольно большое поселение буддийских племён, возможно тюркского происхождения, и эти люди, на физическом плане хотя и столь удалённые от Тибета, всё ещё считают его своей священной землёй и иногда предпринимают паломничества туда. Такие паломники иногда на многие годы остаются учениками в тибетских или непальских монастырях, и поскольку один из них вполне мог знать русский, как и свой калмыцкий диалект, из этого очевидно, что есть ещё один возможный способ, которым Блаватская могла общаться с принявшими её обитателями монастыря.

Во всяком случае очевидно, что мы не должны ожидать дословного воспроизведения того, что изначально сказал своим ученикам Арьяасанга. Даже в самóй этой древней книге — не его слова, а воспоминания его учеников о них, а мы сейчас имеем перед собой либо перевод перевода, либо запись общего ментального впечатления смысла. Конечно, для одного из наших Учителей или для самого автора было бы легко сделать прямой и точный перевод на английский, но поскольку Блаватская определённо заявляет, что перевод — её собственный, очевидно, их план был не таким.

В то же время свидетельство, полученное нами от человека, лично видевшего, с какой скоростью это было записано, похоже, определённо наводит на мысль, что Блаватской была оказана какая-то помощь, может быть, даже без её ведома. А. Безант пишет об этом:

«Она писала это в Фонтэнбло, и большая часть работы была сделана, когда я была с нею и сидела в комнате, когда она писала. Я знаю, что она писала, не обращаясь ни к каким книгам, но работала она непрерывно, час за часом, точно, как если бы она писала по памяти или читая оттуда, где не было никакой книги. Вечером она окончила рукопись, которую писала, когда я была с ней, и попросила меня и других выправить её английский — она сказала, что писала так быстро, что была уверена, что получилось плохо. Мы изменили там не более чем несколько слов, и эта книга остаётся образцом удивительно прекрасной литературной работы.»

Возможно также, что она сделала перевод на английский заранее, будучи ещё в монастыре, а в Фонтэнбло она в действительности лишь читала его на расстоянии, как это выглядело по утверждению нашего президента. Я часто видел, когда в других случаях она делала именно это самое.

Шесть школ индусской философии, которые она упоминает на первой странице предисловия, это ньяя, вайшешика, санкхья, йога, миманса и веданта. Она утверждает, что у всякого индийского учителя — своя собственная система подготовки, которую он обычно держит в большом секрете. Это естественно, ведь он не желает нести ответственность за результаты, которые могут последовать, если её попробуют все виды неподходящих и неуравновешенных людей (а как известно, это обязательно будет). Никакой настоящий учитель в Индии не возьмётся за ученика, если не может иметь его перед глазами, чтобы когда он предпишет ему какое-либо упражнение, наблюдать его эффект и сразу же остановить ученика, если что-то пошло не так. В оккультных делах это стало обычаем с незапамятных времён, и несомненно, это единственный путь, которым можно быстро и безопасно сделать реальный прогресс. Первая и самая трудная задача ученика — привести свой внутренний хаос к порядку, то есть исключить полчища меньших посторонних интересов и поставить под контроль блуждающие мысли, а это должно быть достигнуто постоянным приложением воли ко всем его проводникам в течение долгих лет.

Наш автор говорит нам, что если системы обучения в эзотерических школах по эту сторону Гималаев различаются, то по ту сторону система повсюду та же. Мы должны здесь подчеркнуть слово «эзотерический», ведь мы знаем, что в экзотерической религии искажения и злостные магические практики по северную сторону гор сильнее, чем по южную. Пожалуй, мы даже могли бы понимать выражение «за Гималаями» скорее в символическом, нежели в строго географическом смысле, и многие полагают, что обучение не отличается именно в школах, верных нашим Учителям. В некотором смысле — и в самом главном из смыслов — это весьма верно, но не будучи тщательно разъяснено, это может ввести читателя в заблуждение. Смысл, в котором все эти системы одинаковы — в том, что все признают добродетельную жизнь единственным путём, ведущим к оккультному развитию, а покорение желаний — единственным способом избавления от них. Есть школы оккультных знаний, где придерживаются мнения, что добродетельная жизнь налагает излишние ограничения. Они учат определённым формам психического развития, но нисколько не заботятся о том, какое применение могут дать потом ученики данной ими информации. Есть и другие, считающие, что всем видам желаний надо потворствовать до предела, дабы через пресыщение было достигнуто безразличие к ним. Но ни одна из школ, придерживающаяся любой из этих доктрин, не находится под управлением Великого Белого Братства, и во всяком учреждении, даже отдалённо с ним связанном, чистота жизни и благородство цели считаются необходимыми условиями.

Следующий абзац предисловия содержит две или три пустячные неточности, о которых я упоминал. Наш автор упоминает «великий мистический труд, называемый “Парамартха”, который, как считают, был передан Нагарджуне нагами». Великая книга Нагарджуны называется не «Парамартха», а «Праджняпарамита» — мудрость, которая доставляет на другой берег, но это очень верно, что предмет этой книги — парамартха сатья,* то сознание мудреца, которое побеждает иллюзию. Нагарджуна, как я уже упомянул, был одним из трёх великих буддийских учителей первых веков нашей эры; предполагают, что он умер в 180 году. Сейчас он известен теософам под именем Учителя Кут Хуми. Экзотерические авторы иногда описывают Арьяасангу как его соперника, но зная об их близких отношениях в более раннем рождении в Греции и снова в нынешней жизни, мы сразу видим, что это не могло быть так. Вполне вероятно, что после их смерти их ученики могли пытаться использовать учение одного против учения другого, как ученики часто делают в своём неразборчивом рвении, но то, что сами они были в совершенном согласии, демонстрируется тем фактом, что Арьяасанга ценил многие из трудов Нагарджуны и копировал их в свою книгу выдержек для использования его учениками.

__________
* В современной буддийской литературе обычно переводится как «абсолютная истина». В упомянутом труде Нагарджуна говорит, что учение будд основывается на двух истинах — истине относительной и истине абсолютной. К относительной истине относится например существование тела, да и фактически весь спектр учений, получаемых на уровне формального ума. — Прим. пер.

Однако не вполне ясно, является ли «Праджняпарамита» трудом Нагарджуны, поскольку легенда по-видимому утверждает, что книга была дана ему нагами, или змеями. Блаватская толкует это как имя, данное древним посвящённым, и это вполне может быть так, хотя есть и другая интересная возможность. Я обнаружил, что имя нагов или змей было дано арьями одному из великих племён толтекской подрасы атлантов, потому что идя в бой, они в качестве штандарта несли перед собой золотую змею, обвитую вокруг жезла. Это вполне мог быть какой-то тотем или племенной символ, или просто герб большой семьи. Это племя, должно быть, играло значительную роль в первоначальной атлантской колонизации Индии и земель, существовавших тогда к юго-востоку от неё. Мы встречаем нагов упомянутыми среди первоначальных обитателей Шри Ланки, найденных Виджаей и его товарищами, когда они высадились туда. Так что одним из возможных толкований этой легенды может быть то, что Нагарджуна получил эту книгу от более ранней расы — иными словами, это писание атлантов. И если, как подозревают, некоторые из Упанишад получены из того же источника, то мало причин удивляться тождественности учений, о которой на той же странице упоминает Блаватская.

Джнянешвари (транслитерированное в первом издании как Дхьянешвари) — не санскритский труд, а написанный на языке маратхи в XIII в. н.э.

На следующей странице мы встречаем упоминание школы махаяны йогачарья (или йогачара). Я уже упоминал эту попытку Арьяасанги, но пожалуй, нужно сказать несколько слов по навязшему вопросу о янах. Буддийская церковь сегодня предстаёт перед нами двумя большими подразделениями — северным и южным. Первая включает Китай, Японию и Тибет (а также Монголию и Россию — пер.); вторая — Шри Ланку, Таиланд, Бирму и Камбоджу. Обычно говорят, что северная школа принимает путь махаяны, а южная — хинаяны, но то, насколько безопасно это можно заявлять, зависит от того оттенка значения, который мы придаёт этому слову «яна», о котором было столько дискуссий. Яна означает «колесница», и это слово согласились применять к Дхарме, или закону, уподобив челноку, который перевозит нас через море жизни к нирване, но относительно точного его значения есть по меньшей мере пять теорий:

1. Это относят просто к языку, на котором закон был записан. Большей колесницей был, предположительно, санскрит, а меньшей — пали. Эта теория представляется мне сомнительной.

2. По всей видимости, «хина» может переводиться не только как «малая», но и как скудная или простая. Потому, согласно одной из интерпретаций, хинаяна считается более лёгкой и простой дорогой к освобождению — предельный минимум знаний и действий для его достижения, в то время как махаяна — более полная и философская доктрина, включающая множество дополнительных знаний о высших царствах природы. Излишне говорить, что эта интерпретация исходит от последователей махаяны.

3. Буддизм, в своей неизменной терпимости к другим религиям, все их принимает в качестве путей к освобождению, хотя считает метод, которому учил его Основатель, самой прямой и верной дорогой. Согласно этому взгляду, буддизм и есть махаяна, а хинаяна включает брахманизм, зороастризм, джайнизм и прочие религии, существовавшие во времена принятия этого определения.

4. Два учения — просто два этапа одного; хинаяна — для шравак, или слушателей, а махаяна — для более продвинувшихся учеников.

5. Слово «яна» следует понимать не в первом его значении — «колесница», а скорее во втором, приблизительно аналогичному понятию «карьера». Согласно этому толкованию, махаяна открывает человеку «великую карьеру» — стать бодхисаттвой и посвятить себя благу мира, в то время как хинаяна показывает ему лишь малую «карьеру» — достижение нирваны для себя.

Северные и южные буддисты в некотором роде соотносятся как католики и протестанты у христиан. Северные напоминают католическую церковь. К учениям Господа Будды у них есть добавления. Например, они добавили в буддизм местные службы, существовавшие в стране — такие как церемонии в честь природных духов или обожествлённых сил природы. Когда христианские миссионеры побывали у северных буддистов, они нашли церемонии настолько подобные их собственным, что сказали, что это плагиат, являющийся делом дьявола, а когда было убедительно доказано, что эти церемонии по времени предшествуют христианской эре, они сказали, что это был «предвосхищающий плагиат»!

В буддийских писаниях, как и во всех других, есть противоречивые заявления. Южная школа буддизма основывается на определённых текстах, и желая избежать посторонних наслоений, она игнорирует другие или называет их интерполяциями. Это сделало её более узкой по спектру, чем северная. Возьмём один пример. Господь Будда последовательно проповедовал против идеи сохранения личности, очевидно, преобладавшей в его время. Это воззрение является общим и для христиан — а именно, что наша личность живёт вечно. Но хотя он и учил, что ничего из того, с чем люди обычно себя отождествляют, не сохраняется навечно, он делал самые недвусмысленные заявления о последовательных жизнях человека. Он давал примеры прошлых жизней, и когда один царь спросил его, на что похоже восстановление памяти о прошлых жизнях, он сказал, что это похоже на воспоминание о том, что вы делали вчера и в предыдущие дни, когда посетили ту или иную деревню. Но южная школа буддизма теперь учит, что сохраняется только карма, а не «я», и когда человек в одной жизни создаёт определённое количество кармы, а потом умирает, от него ничего не остаётся, но рождается другой человек, которому приходится нести карму, которой он не создавал.

И хотя южные буддисты учат, что остаётся только карма, они в то же время говорят и о достижении нирваны, так что если вы спросите монаха, почему он носит жёлтые одежды, он ответит вам: «чтобы достичь нирваны», а если вы спросите: «в этой жизни?», он сразу же ответит: «О нет, для этого потребуется много жизней». Также после каждой проповеди монах благословляет паству словами «да достигнете вы нирваны», и снова, если вы спросите его, смогут ли они достичь её в этой жизни, он ответит: «нет, им потребуется много». Так что практическая вера в продолжение существования индивидуальности сохраняется, несмотря на формальное учение, предполагающее обратное.

Е.П. Блаватская посвятила пару страниц вопросу разных форм письма, принятых в гималайских монастырях. В Европе и Америке латинский алфавит так широко распространён, что применяется почти повсеместно, так что для наших западных читателей, пожалуй, было бы неплохо объяснить, что на Востоке преобладает совсем иное положение дел. Каждый из многочисленных восточных языков — тамильский, телугу, сингальский, малайский, хинди, гуджарати, канарский, бенгали, бирманский, непальский, тибетский, сиамский и многие другие — имеет свой собственный алфавит и способ письма, и пищущий на одном из них, цитируя выражение на другом языке, применяет свои собственные буквы, подобно тому, как английский автор, цитируя греческую или русскую фразу, напишет её не греческими или русскими буквами, а латинскими. Так что имея дело с восточной рукописью, нам нужно всегда рассматривать два момента — язык и шрифт, и они вовсе не всегда совпадают.

Если я возьму шри-ланкийскую книгу на пальмовых листьях, она почти обязательно будет написана красивым сингальским письмом, но из этого вовсе не обязательно будет следовать, что она написана на сингальском языке. Она с такой же вероятности может оказаться на пали, санскрите или элу. То же верно для любого из других видов письма. Так что когда Блаватская говорит, что заповеди иногда написаны на тибетском, она вполне могла иметь в виду только тибетские буквы, а не обязательно тибетский язык. Я не видел ни одного примера любопытных описанных ею криптограмм, где цвета и животные представляют буквы. В том же абзаце она говорит о тридцати простых буквах тибетского алфавита. Они общепризнаны, но не ясно, что она имела в виду, чуть позже упоминая 33 простых буквы, поскольку если взять их без четырёх гласных, их будет 30, а если включить гласные, то их будет не 33, а 34. Что до составных букв, их количество определяют по-разному; имеющаяся у меня грамматика приводит их больше сотни, но Блаватская, вероятно, упоминает лишь имеющие общее применение.

Я помню интересную иллюстрацию её утверждения о китайских способах письма. Когда я был на Шри Ланке, к нам однажды пришли два буддийских монаха из внутренних областей Китая, не говорившие ни на одном из языков, известных нам. Но к счастью с нами были японские ученики, которые приехали по программе обмена, следуя великолепному плану полковника Олкотта, состоявшему в том, что северная и южная школы должны были посылать некоторых своих неофитов, чтобы они узнали методы и учения другой школы. Эти молодые люди не могли понять ни слова из того, что говорили китайские монахи, но они смогли обмениваться идеями посредством письма. Написанные иероглифы значили для них то же самое, хотя называли они их совсем разными словами, в точности как француз и англичанин, увидев ряд цифр, понимали бы их совершенно одинаково, хотя один бы называл их «un, deux, trois», а другой «one, two, three». Так что я имел очень любопытную и интересную беседу с этими монахами, при которой каждый мой вопрос переводился одним из наших членов на сингальский, чтобы японский ученик мог понять; затем он записывал его кистью иероглифическим письмом, общим для японцев и китайцев; китайский монах читал его и писал свой ответ теми же иероглифами; после чего японский ученик переводил его на сингальский, а наш сотрудник — на английский. При таких обстоятельствах беседа была медленной и несколько неточной, но тем не менее, это был интересный опыт.

«Эти наставления — для несведущих об опасностях низших иддхи».

К этому открывающему предложению первого фрагмента имеется следующее примечание Блаватской:

«Палийское слово iddhi — синоним санскритского сиддхи, т. е. это психические способности или сверх-нормальные силы в человеке. Есть два типа сиддх. Одна группа охватывает все низшие, грубые, психические и ментальные энергии, другая — духовные силы, достигаемые высшим ученичеством. Кришна в “Шримад Бхагаватам” говорит: “Тот, кто занят совершением йоги, подчинил свои чувства и сосредоточил свой ум во мне, тому йогу готовы служить все сиддхи”.»

Существует огромное непонимание этого предмета психических сил, и изучающий будет избавлен от многих затруднений, если с самого начала постарается составить об этом разумное представление. Во-первых, не нужно привязываться к неправильному толкованию слова «сверхнормальные» или «аномальные». Эти силы аномальны только в том смысле, что сейчас они не являются всеобщим достоянием, а нисколько не в том смысле, что они как-то неестественны. Они совершенно естественны для каждого человека и фактически скрыты в каждом человеке, живущем здесь и сейчас; немногие люди развили их от латентности к активности, но большинство ещё не делало усилий в этом направлении, и способности таким образом остаются спящими.

Самый простой способ ухватить общую идею — это помнить, что человек есть душа, и что он проявляет себя на разных планах через тела, соответствующие этим планам и подходящие к ним. Если он желает действовать, видеть или слышать в этом физическом мире, он может это делать лишь через тело, состоящее из физической материи. Аналогично, если он хочет проявиться на астральном плане, он должен иметь астральный проводник, ибо физическое тело бесполезно там и даже невидимо, как астральное невидимо для нашего физического зрения. Точно так же, чтобы жить на ментальном плане, человек должен использовать своё ментальное тело.

Развить психические способности — значит научиться использовать чувства этих разных тел. Если человек может использовать лишь свои физические чувства, он может видеть и слышать только вещи этого физического мира; если он научится применять чувства своего астрального тела, он сможет видеть и слышать также и явления астрального плана. Это просто вопрос умения откликаться на дополнительные вибрации. Если вы посмотрите на таблицу колебаний в любой книге по физике, вы увидите, что большое количество их не вызывает в нас никакого отклика. Определённый диапазон обращается к нашим ушам, и мы слышим волны этого диапазона как звук; другой диапазон запечатлевается в наших глазах, и мы называем эти колебания лучами света. Но между этими двумя диапазонами, а также выше и ниже их есть тысячи других диапазонов колебаний, которые на наши физические чувства не производят никакого впечатления. И человеку возможно так развиться, чтобы стать чувствительным ко всем этим колебаниям эфира, и даже вибрациям материи более тонкой, чем эфир. Человека, достигшего этого, мы называем ясновидящим или яснослышащим, потому что он может видеть и слышать больше, чем неразвитый человек.

Преимущества такого раскрытия внутреннего зрения значительны. Обладающий таким видением человек оказывается в ином и более обширном мире; или если говорить точнее, он обнаруживает, что мир, в котором он всегда жил, имеет расширения и возможности всех видов, о которых он до этого не знал ничего. Его исследования могли уже информировать его о присутствии повсюду вокруг него обширной и сложной нефизической жизни — царства дэв и природных духов, огромной армии его собратьев по человечеству, уже отбросивших свои плотные тела во время сна или после смерти, сил и влияний многих видов, которые могут быть вызваны и использованы теми, кто их понимает. Но возможность видеть все эти вещи самому, вместо того, чтобы просто верить в них, быть в состоянии непосредственно контактировать и экспериментировать с ними — всё это делает жизнь гораздо полнее и интереснее. Тот, кто может таким образом проследить на высших планах последствия своих мыслей и действий, тем самым становится более эффективным и полезным человеком. Приобретения, которые даёт такое раскрытие сознания, очевидны, но какова другая сторона медали? Е.П. Блаватская пишет об опасностях этого развития и о двух видах сиддх — низших и высших. Давайте сначала разберём второй вопрос.

Вся информация, достигающая человека извне, приходит к нему посредством вибраций. Колебания воздуха передают звуки ушам, а световые колебания доставляют виды в глаза. Если человек видит явления и существ астрального и ментального планов, это может быть только благодаря воздействию вибраций астральной и ментальной материи на тела, соответственно способные отвечать на них. Ведь человек может видеть астральный мир только чувствами своего астрального тела, а ментальный мир — чувствами ментального тела.

В каждом из этих миров, как и в этом, есть более грубые и более тонкие типы материи, и грубо говоря, излучения более тонких типов желательны, тогда как более грубые определённо нежелательны. У человека в астральном теле имеются оба вида материи, и потому он способен откликаться и на высшие, и на низшие вибрации; и это ему выбирать, к каким из них он обратит своё внимание. Если он решительно отвергнет все низкие влияния и примет только более высокие, они очень помогут ему на ментальном и даже на астральном уровне. Но Блаватская не признала бы никаких из них — даже в качестве временных средств. Она относит все их вместе к «низшим, грубым психическим и ментальным энергиям» и убеждает нас стремиться дальше к гораздо более высоким планам, которые за пределами иллюзий личности. Она очевидно считает опасности обычного психического развития перевешивающими его преимущества; но поскольку в ходе развития ученика некоторая степень такого развития непременно придёт, она предупреждает нас о некоторых моментах, в которых необходима крайняя осторожность.

В течение сорока лет, прошедших после того, как Блаватская это написала, мы на своём опыте увидели кое-какие из этих опасностей на примерах разных учеников. Первейшая из этих опасностей — гордость, и она очень сильно раздувается. Обладание способностью, которая, хотя и будучи наследием всего человечества, пока что проявляется лишь изредка, часто вызывает у невежественного ясновидящего (а ещё чаще — ясновидящей) чувство превосходства над своими собратьями. Такие люди считают, что избраны Всевышним для некой миссии мировой важности и наделены распознаванием, которое никогда не может ошибаться, и ангельским водительством назначены быть основателями нового учения, откровения и так далее. Следует помнить, что по ту сторону завесы всегда есть множество проказливых и шкодливых существ, которые всегда готовы и даже желают поддерживать такие иллюзии, отражать и воплощать все подобные мысли и играть любую роль архангела или духа-руководителя, которая будет им подсказана. К сожалению, среднего человека фатально легко убедить, что он прекрасный парень и вполне достоин стать приёмником особого откровения, даже если его друзья по слепоте своей или из-за предвзятости не смогли до сих пор его оценить.

Вторая опасность, и пожалуй, самая большая из всех, поскольку она — мать всех остальных, — это невежество. Если ясновидящий что-то знает об истории исследуемого им предмета, если он вообще понимает условия тех планов, в которые проникает его взгляд, то конечно же он не сможет воображать, что он — единственный человек, когда-либо удостаивавшийся такой милости, и не будет чувствовать самодовольной уверенности в том, что для него невозможна ошибка. Но когда он, как столь многие, находится в самом грубом невежестве относительно истории, условий и всего прочего, то во-первых он будет подвержен всевозможным ошибкам относительно того, что он видит, а во-вторых, станет лёгкой добычей всех видов хитрых и обманчивых существ астрального плана. У него нет критерия, по которому он мог бы судить об увиденном или привидевшемся, и никакой проверки, которую он мог бы применить к полученным видениям или сообщениям, а потому нет чувства соразмерности или относительной пропорции вещей, и он преувеличивает прописную истину до фрагмента божественной мудрости, а самую обычную банальность — до ангельского послания. И опять же, из-за недостатка обычных научных знаний он часто совершенно неверно понимает то, что его способности позволяют воспринять, а потому начинает проповедовать грубейшие нелепости.

Третья опасность — это опасность нечистоты. Человек, который чист в мыслях и делах, имеющий чистые намерения и свободный от налёта эгоизма самим этим фактом охраняется от влияния нежелательных существ с других планов. В нём нет ничего, на чём они могли бы играть, он для них не является подходящим посредником. С другой стороны, все благотворные влияния естественным образом окружают такого человека и спешат воспользоваться им в качестве канала, через который они могут действовать, тем воздвигая вокруг него дополнительный барьер против всего плохого, низкого и злого. Человек же нечистой жизни или корыстных мотивов, напротив, неизбежно притягивает к себе всё, что есть худшего в невидимом мире, который так тесно нас окружает; он охотно откликается на всё это, в то время как силам добра вряд ли возможно произвести на него какое-нибудь впечатление.

Но ясновидящий, который учтёт все эти опасности и постарается их избежать, который возьмёт на себя труд изучить историю и принципы ясновидения, который убедится, что сердце его скромно, а мотивы чисты — такой человек обязательно узнает очень многое при помощи сил, которые окажутся у него в распоряжении, и получит от них величайшую пользу в том деле, которое должен выполнять.

Сиддхи достаточно подробно перечислены в третьей главе Йога-сутры Патанджали. Он говорит о сиддхах, получаемых пятью путями — от рождения, наркотиками, мантрами, тапасом и самадхи.

Мы рождаемся с определённым типом тела, которое есть результат наших действий в предыдущих воплощениях, и если оказывается, что мы от природы владеем психическими способностями, мы можем быть уверены, что трудились для них в прошлых жизнях. Многие ясновидящие наших дней, у которых легко пробудились эти способности, но которые, пожалуй, не достигают больших высот духовности, в прошлых жизнях занимали положение, подобное девам-весталкам Греции и Рима, невеликим йогам Индии или даже знахарям разных полудиких племён или ведьмам средневековья; в этих делах всегда был очень широкий диапазон призваний.

Что случится с такими людьми, какой вид будет принимать их духовная жизнь, зависит в значительной мере от тех, с кем в соприкосновение ввела их карма. Если эта карма была достаточно хороша, чтобы привести их к теософии, у них будет возможность кое-что узнать об этих появляющихся способностях и обучаться в Эзотерической Школе Т.О. требуемым качествам характера и чистоте физической и магнетической жизни, предписанной всем настоящим оккультистам, чтобы несколько позже они могли развивать свои силы безопасно и сослужить большую службу человечеству. Если же, напротив, они войдут в соприкосновение со спиритической школой мысли, то весьма вероятно, что они окажутся на пути, который часто приводит к пассивному медиумизму — самой противоположности того, чего мы стараемся достичь.

Есть те, кто обращаются к псевдооккультизму для достижения магических сил, чтобы удовлетворить личные амбиции. Этот путь полон самых серьёзных опасностей. Иногда такие люди сидят в пассивном состоянии и приглашают неизвестных им существ астрального мира работать через их ауры и организмы и приспосабливать их для своих целей. Иногда они практикуют разные формы хатха-йоги, состоящие в основном в особых видах дыхания, которые к сожалению широко преподаются в западном мире последние 30 лет или около того. В результате таких процедур могут возникнуть серьёзные умственные и телесные расстройства, тогда как в лучшем случае контакт, установленный со скрытыми мирами, редко достигает уровней более высоких, чем низшие астральные, с которых не может прийти ничего полезного для подъёма человечества.

Что до второго метода — применения наркотиков, — то есть замечание Вьясы в его комментариям к Йога-сутре, что для пробуждения сиддх они используются «в домах асуров». Асуры — противоположность сурам, и это слово можно грубо перевести как «небожественные». Суры — существа на стороне Бога, те, кто работают ради его плана восходящей эволюции жизни.

Патанджали не рекомендует этот метод; он просто перечисляет способы, которыми могут быть приобретены сиддхи. Изучение Йога-сутры очень ясно демонстрирует, что он одобряет лишь последний из упомянутых им пяти методов — достижение путём самадхи, или созерцания.

Мы можем в некоторой степени понять воздействие наркотиков на тело при использовании их как средства для возбуждения психических сил, если вспомним, что в четвёртой коренной расе совершенно обычным делом было ясновидение, действовавшее через симпатическую нервную систему. В те времена астральная оболочка, ещё не организованная должным образом в тело или проводник сознания, лишь общим образом отвечала на впечатления, производимые на неё объектами астрального плана. Затем эти впечатления отражались в симпатических центрах физического тела, так что сознание, действовавшее в этом теле, принимало астральные и физические впечатления вместе, часто едва различая их между собой. Фактически, в ранний период четвёртой расы, а также в лемурийской расе деятельность симпатической системы была гораздо значительнее работы спинномозговой, так что астральные ощущения занимали даже более видное место, чем физические. Но с тех пор спинномозговая система начала становиться преобладающим механизмом сознания в физическом теле, а потому человек уделял всё больше и больше внимание опыту физического плана, по мере того, как эти ощущения становились сильнее и настойчивее. Потому роль симпатической системы как передатчика впечатлений постепенно сходила на нет, и теперь её задача — передавать сигналы для непроизвольных телесных функций, за которыми человеку не нужно следить, потому что его жизнь — уже скорее умственная, эмоциональная и духовная, нежели физическая.

Потому возражение против применения наркотиков состоит не только в том, что они расстраивают здоровую работу тела и снова придают симпатической системе ту видную роль, которой она уже не должна иметь, но и в том, что сами психические силы, получаемые от пробуждения этой системы, состоят лишь в неразборчивой передаче впечатлений с астрального плана. В основном они приходят с нижней части этого плана, где собрана вся астральная материя и элементальная сущность, связанная с возбуждением низших страстей и импульсов. Иногда они приходят с несколько более высоких областей чувственных наслаждений, подобных тем, что описаны в видениях графа Монте-Кристо из знаменитого романа Дюма, или в «Исповедях курильщика опиума» Де Куинси, но вторые лишь едва лучше, чем первые.

Всё это полностью противоположно плану эволюции, намеченному для человечества. Согласно ему все мы разовьём ясновидение и другие сходные способности, но не таким путём. Сначала должно идти развитие астрального и ментального тел, чтобы они могли стать определёнными проводниками сознания на своих собственных планах; затем должно последовать пробуждение чакр в эфирном двойнике, благодаря чему ценные знания, приобретённые через эти высшие проводники, могут быть принесены в сознание физического плана. Но всё это должно делаться только когда и как посоветует Учитель; помните, что в книге «У ног Учителя» говорится: «не желай психических сил».

Третий метод, упомянуый Патанджали, состоит в использовании мантр. Термин «мантра» применяется к определённым словам силы, используемым при медитации или церемониальных ритуалах; мантры часто повторяют снова и снова. Их можно встретить в христианских обрядах так же, как и в восточных, как было объяснено в моей книге «Наука священнодействий».* Такое использование звуков присутствует во многих религиях, и звуки сочетаются с картинами, символами, знаками и жестами, а иногда и танцами.

__________
* C.W. Leadbeater, «The Science of the Sacraments».

Термин тапас, использованный для описания четвёртого метода, часто связывают с идеями крайнего аскетизма и даже самоистязания, как например держанием вытянутой руки, пока она не отсохнет, или лежанием на кровати, утыканной остриями. Эти практики конечно же развивают волю, но есть другие и лучшие способы сделать это. Эти методы хатха-йоги имеют тот большой недостаток, что делают физическое тело негодным к служению человечеству, которое превыше всего прочего важно для работы Учителя. Волю можно так же эффективно развить, преодолевая трудности жизни, которые приходят с кармой и доставляются природой — нет необходимости создавать себе трудности.

В Бхагавад-гите Кришна сильно высказывается против этого суеверия. Он говорит: «Знай, что налагающие на себя аскетические подвиги, не предписываемые Писанием, предающиеся тщеславию и себялюбию, толкаемые силою своих желаний и страстей, неразумные, терзающие элементы, из которых состоят их тела, а также меня, пребывающего внутри них, знай, что их решение от демонов (асурическое)» (XVII, 5-6). Такое циркачество не может быть настоящим тапасом. Это слово буквально означает «жар», и пожалуй, ближайшим нашим эквивалентом применительно к человеческому поведению будет «усилие». Настоящий смысл учения, касающегося, его, похоже, таков: «Делай для тела то, что, как ты знаешь, для него хорошо, не обращая внимания на обычный комфорт. Не позволяй лени, эгоизму или безразличию встать на пути твоей деятельности, делая всё, что в твоих силах, чтобы сделать личность здоровой и эффективной в работе, которую она могла бы делать в мире».* Кришна говорит в Бхагавад-гите: «Поклонение, воздаваемое Богам, старшим, учителям и мудрецам, чистота, прямота, воздержание и непричинение вреда — таков тапас тела. Речь, не вызывающая возбуждения, правдивая, приятная и полезная, а также постоянное изучение святых слов — таков тапас речи. Душевное счастье, равновесие, молчание, самообладание, а также верность себе — таков тапас ума» (XVII, 14-16). Эти описания, данные тем, кого большинство индусов считают величайшим воплощением божества, определённо не указывают на ужасные извращения, печальные примеры которых мы иногда видим.

__________
* См. Э. Вуд, «Раджа-йога» (Ernest Wood, Raja Yoga, с. 18.)

Именно пятое средство, самадхи, отстаивает «Книга золотых правил», как и Йога-сутра и другие классические труды такого рода. Ему предшествуют дхарана и дхьяна, которые обычно переводятся как концентрация и медитация, тогда как самадхи переводят как созерцание. Однако эти однословные переводы с санскрита часто оказываются совершенно неудовлетворительны — санскритские слова, дойдя до нас сквозь века, приобрели удивительную сложность и добавили к себе много тонких смысловых оттенков, которых не найти ни в одном современном английском выражении. Единственный способ по-настоящему понять их — изучать эти термины в том их контексте, в каком они находятся в древних книгах.

Сиддхи можно разделить на два класса — не только на низшие и высшие, но также и на способности восприятия и на силы. Мир воздействует на нас через чувства, через наши способности зрения, слуха и прочие; но и мы тоже действуем на мир. Эта двойственность имеет место и в отношении сверхфизических достиижений. Мы принимаем впечатления через недавно раскрытые способности наших астрального и ментального проводников; но мы можем также и действовать через них. В индусских книгах обычно говорят восьми сиддхи: 1) анима, способность поставить себя в положение атома, стать таким маленьким, чтобы быть в состоянии иметь дело со столь крошечным объектом; 2) махима, способность принять гигантские размеры, чтобы на равных иметь дело с огромными предметами; 3) лагхима, способность становиться таким лёгким, как пушинка на ветру; 4) гарима, способность становиться таким плотным и тяжёлым, какой только может быть вещь; 5) прапти, способность достигать таких удалённых объектов как Луна; 6) пракамья, сила воли, позволяющая осуществить все мечты и желания; 7) ишатва, способность управлять и творить; и 8) вашитва, способность властвовать над всеми вещами. Они называются «великими способностями», но наряду с ними упоминаются и другие, такие как постоянство и лучезарность тела, контроль над чувствами и аппетитами, красота и изящество, и так далее.

Мы, исследователи этих поздних времён, подходим ко всем этим проблемам с точки зрения настолько отличной от той, с которой подходили индусские авторы тысячи лет назад, что нам иногда бывает трудно их понять. Мы — продукты нашей эпохи, и то квазинаучное обучение, через которое мы все проходим, делает для нас классификацию наших знаний умственной необходимостью. Каждый человек старается выстроить для себя некую схему вещей, какой бы грубой или сырой она ни была, и когда ему представляется какой-либо новый факт, он пытается найти для него нишу в своей схеме. Если факт удобно помещается туда, он его принимает; если же факт туда не умещается, весьма вероятно, что он отвергнет его, даже если факт поступил с самыми весомыми свидетельствами. Хотя некоторые люди, похоже, способны счастливо придерживаться верований, противоречащих друг другу, другие не могут этого, и для них перестройка их мысленного здания, чтобы впустить новый факт, зачастую оказывается болезненным процессом — столь болезненным, что нередко они его избегают, удобно забывая или отвергая факт. Наши древнеиндийские братья, как мне представляется, каталогизировали свои наблюдения и оставляли их там, не делая никаких особых попыток соотнести их друг с другом или классифицировать их по планам, на которых были сделаны, или по типу способностей, применения которых они требовали.

Нам нетрудно признать первую и вторую способности в этом списке сиддх; они — примеры изменения фокуса сознания, и мы иногда называем их способностями увеличения и уменьшения. Они означают адаптацию сознания к объектам, с которыми ему приходится иметь дело. Для тренированного оккультиста это не представляет трудности, хотя на физическом плане может оказаться нелегко точно объяснить, как это делается. Третьей и четвёртой упомянуты способности становиться по своей воле лёгким или тяжёлым; это достигается пониманием и использованием отталкивающей силы, которая противоположна гравитации. Я не уверен насчёт пятой способности; она может относиться просто к способности путешествовать в астральном теле, поскольку предел астральных передвижений указан упоминанием Луны; но я подозреваю, что она скорее означает способность усилием воли произвести на расстоянии определённый результат. Шестая и восьмая — это всего лишь виды развития силы воли, хотя и весьма примечательные; седьмая — то же, но с добавлением особых знаний, требуемых для дематериализации и повторной материализации предметов. В этом списке, похоже, нет прямого упоминания ясновидения, будь то в пространстве или во времени.

Нужно заметить, что «Голос Безмолвия» не говорит, что низшими сиддхами, то есть принадлежащими к астральному и ментальному телам, нужно всецело пренебрегать; он просто указывает, что с ними связаны серьёзные опасности. Мы займёмся ими несколько позже, поскольку тот, кто взбирается по лестнице, должен наступать на каждую ступеньку.

«Кто захочет услышать голос Нады, “Беззвучный Звук”, и понять его, тот должен научиться природе дхараны.»

К этому даны две следующие сноски:

«“Беззвучный Голос” или “Голос Безмолвия”; буквально это читалось бы “Голос в Духовном Звуке”, поскольку нада — санскритский эквивалет сензарского термина.

Дхарана — глубокое и совершенное сосредоточение ума на каком-нибудь внутреннем объекте, сопровождаемое полной отвлечённостью от всего, относящегося к внешней вселенной или миру чувств.»

Слово, переведённое здесь как «сосредоточение», происходит от корня дхри — удерживать. Слово «дхарана», с короткой гласной на конце, значит удерживать или поддерживать в общем, но здесь мы имеем особое существительное женского рода с длинной гласной, представляющее собой технический термин, означающий концентрацию или удержание ума.

В некоторых местах её описывают как нечто вроде размышления или остановки на какой-то мысли или предмете, и в индусских книгах говорится, что медитация и созерцание не будут успешными, если не практиковать сначала дхарану. Очевидно, что пока ум откликается на призывы физического, астрального или низшего ментального планов, маловероятно услышать послание, которое высшее Я со своих собственных высших планов пытается передать личности.

Сосредоточение требует, чтобы внимание уделялось выбранному предмету, а не неугомонной деятельности низших проводников. Обычно эту практику концентрации начинают с простыми вещами. Как-то к Блаватской пришли люди и спросили, на чём они должны медитировать. Она бросила на стол спичечный коробок и сказала: «медитируйте на этом»! Это их несколько поразило, потому что они ожидали, что она скажет им медитировать на Парабрахмане или Абсолюте. Очень важно, чтобы эта концентрация делалась без напряжения тела. Анни Безант рассказывала нам, что когда Блаватская впервые поручила ей попробовать это, она начала с большим напряжением, но её наставница прервала её: «Дорогая, кровеносными сосудами не медитируют».*

Что требуется — это держать ум тихим, чтобы смотреть на предмет мысли с совершенным спокойствием, так, как обычно смотрят на свои часы, чтобы узнать время, но с тем исключением, что такое видение нужно удерживать на период времени, предписанный или назначенный для периода сосредоточения. Люди часто жалуются на головную боль и прочие боли как на появляющиеся в результате медитации; таких результатов никогда быть не должно — если они позаботятся о том, чтобы держать физическое тело спокойным и свободным от любого рода напряжения, даже в глазах, тогда они вероятно обнаружат, что так концентрация идёт намного легче и успешнее, и без всяких физических неприятностей и опасностей.** На эту тему написаны разные книги, и некоторые из них предлагают чрезвычайно опасные рекомендации. Всякий желающий найти дальнейшую информацию об этом должен прочитать книгу профессора Э. Вуда «Сосредоточение — практический курс», о которой А. Безант написала: «В ней нет ничего, что при практике могло бы нанести стремящемуся к концентрации какой-либо физический, умственный или моральный ущерб».

__________
* При медитации у Безант от напряжения набухли сосуды на лбу, оттого и такое замечание. — Прим. пер.
** «Некоторые при помощи чистой силы воли достигают в медитации той точки, где прямо подавляют процессы низшего ума. Если вы представите себе ментальное тело в виде яйца, которое окружает физическое тело и намного простирается за его пределы, и если вы осознаете, что через это яйцо постоянно циркулируют различные мыслеформы, ... вы получите какое-то представление о том, что я имею в виду. Когда человек успокаивает это ментальное тело, останавливая или подавляя всякое движение, он запирает мыслеформы внутри ментального яйца, циркуляция прекращается, и это может привести к серьезным последствиям. Такое подавление прямо сказывается на физическом мозге и является причиной большой усталости, появляющейся после определенного периода медитации. Если усердствовать в этом, это может привести к беде. В большей или меньшей мере так делают все начинающие, и пока они не предпримут против этого предосторожности, они будут сводить на нет свой прогресс и тормозить свое развитие. В действительности результаты могут быть ещё более серьёзными.» (А. Бэйли, «Письма об оккультной медитации», c. 95). — Прим. пер.

В своей сноске Блаватская ассоциирует дхарану с высшим ментальным планом, ведь она говорит, что ум должен быть сосредоточен на внутреннем объекте и отвлечён от мира чувств, то есть от физического, астрального и низшего ментального миров. Это предписание для кандидата, который уже на Пути и стремится к самадхи нирванического (или атмического) плана. Но эти три термина — концентрация, медитация и созерцание — также используются и в общем смысле. Сосредоточить свою мысль на стихе из писания — это концентрация. Посмотреть на него во всяком возможном свете и попытаться проникнуть в его смысл, получить новую и глубокую мысль или принять освещающий его свет интуиции — это медитация. Устойчиво зафиксировать на некоторое время своё внимание на полученном свете — это созерцание. Для восточного ученика обычным бывает начать свою практику с какого-нибудь простого внешнего предмета, а уже с него переносить свою мысль внутрь или вверх к более высоким вещам.

«Став безразличен к объектам восприятия, ученик должен найти раджу чувств, Творца мысли, того, кто пробуждает иллюзию.

Ум есть великий убийца Реального. Пусть ученик убьёт убийцу.»

Это относится к тому, что нужно сделать во время практики концентрации. В индусских книгах по этому предмету объясняется, что прежде чем приступить к собственно концентрации ученик, севший практиковать, должен отвлечь своё внимание от предметов чувств; он должен научиться не замечать никаких зрелищ или звуков, которые могут оказаться в пределах его восприятия; его не должны привлекать никто и ничто из попадающего в поле зрения или воздействующего на чувство осязания. Тогда он будет готов наблюдать, что за мысли и чувства возникают в самом уме и работать с ними.

Как я уже объяснял, у большинства людей ментальное и астральное тела находятся в постоянной деятельности, они полны завихрений, которые должны быть удалены, прежде чем может быть достигнут настоящий прогресс. Они-то и создают массу иллюзий, осаждающих среднего человека, и делают для него исключительно трудным получение верного видения чего бы то ни было. Это аксиома учения Шри Шанкарачарьи — что точно так же как физический глаз может видеть вещи хорошо, когда он устойчив, а не блуждает, так и ум может ясно понять вещи, только когда он спокоен. Но если он полон завихрений, они непременно исказят видение и так создадут иллюзию.

Ум назван раджей, или царём чувств. Иногда о нём говорят как об одном из чувств, как например в Бхагавад-гите:

«Частица Меня самого, ставшая в мире живых существ бессмертным Духом, собирает вокруг себя чувства, из которых ум — шестое, облеченное в материю.» (XV.7)

То, что ум действует как некая разновидность чувства, очевидно, поскольку он корректирует свидетельства пяти чувств, а также указывает на присутствие объектов, которые вне их досягаемости; например, когда на ваш порог падает тень, вы можете сделать вывод, что там кто-то есть.

Что же именно есть тот ум, с которым должен так сурово расправиться стремящийся? Патанджали говорит о нём, когда определяет практику йоги как читта-вритти ниродха, что значит обуздание (ниродха) завихрений (вритти) ума (читта). У ведантистов, или в школе Шри Шанкарачарьи, термин антахкарана не используется в том смысле, в котором обычно его употребляем мы, а указывает на ум в самом полнейшем смысле. У них это слово означает буквально весь внутренний орган или инструмент, посредующий между внутренним Я и внешним миром, и он всегда описывается как состоящий из четырёх частей: «я-деятель» (ахамкара); прозрение, интуиция или чистый разум (буддхи); мысль (манас); и распознавание предметов (читта). Это две последние части западный человек обычно называет своим умом, с его способностями к абстрактному и конкретному мышлению; когда же он думает о других процессах, он считает их чем-то выше ума.

Теософ должен узнавать в этих четырёх ведантических подразделениях знакомых нам атму, буддхи, манас и низший ум. Блаватская называла последний кама-манасом, потому что это та часть манаса, которая работает с желаниями, а потому интересуется материальными предметами. Каму следует рассматривать как относящуюся не только к низшим желаниям и страстям, но и к любому виду желаний или интересов во внешнем мире ради самого их удовлетворения. Всё тройственное высшее я с этой точки зрения — не что иное, как антахкарана (или внутренний посредник) между монадой и низшим я. Оно стало тетрадой, поскольку манас в воплощении двойственен.

Три части высшего я рассматриваются как три аспекта великого сознания, или ума; все они — способы познания. Атма — не Я, а сознание, знающее Я; буддхи есть это сознание, своим прямым восприятием знающее жизнь в формах; манас же — то же сознание, смотрящее вовне, на мир предметов, а кама-манас — часть последнего, погружённая в мир и находящаяся под его влиянием. Истинное Я — это монада, чья жизнь есть нечто большее, чем сознание, которое есть жизнь этого совокупного, полного ума, Высшего Я. Потому Патанджали и Шанкара находятся в полном согласии; это читта, кама-манас, низший ум есть убийца реального, и он должен быть убит.

Многое из того, что сейчас теософы называют астральным телом, должно быть включено в индийскую идею о кама-манасе или читте. Блаватская тоже говорит о четырёх подразделениях ума. Во-первых, это манас-тайджаси, сияющий или озарённый манас, который на самом деле буддхи, или по меньшей мере то состояние человека, когда его манас поглощён в буддхи, не имея отдельной собственной воли. Затем собственно манас, высший манас, абстрактно мыслящий ум. Затем идёт антахкарана, термин, использованный Блаватской, просто чтобы указать на связь, мост или канал между высшим манасом и кама-манасом во время воплощения. И наконец, кама-манас, который по этой теории и есть личность.

Иногда она называет манас дэва-эго, или божественное я, в отличие от личного я. Высший манас божественен, потому что у него есть позитивное мышление, которое есть крия-шакти, способность делать вещи. В действительности вся наша работа совершается силой мысли; не рука скульптора выполняет работу, а мысленная сила, направляющая эту руку, совершает её. Высший манас божественен, потому что он положительный мыслитель, использующий качество свобственной жизни, сияющей через него; вот что имеется в виду под словом божественный (divine) — от корня div, сиять. Но низший ум — только отражатель; как все прочие материальные вещи, он не имеет собственного света; он — нечто, через что проходит свет или звук — просто персона, маска.

Антахкарана обычно рассматривается в теософических трудах как связь между высшим, или божественным я, и низшим я, или личностным эго. Читта в этом низшем я оставляет его на милость вещей, так что жизнь здесь можно сравнить с опытом человека, пытающегося плыть в водовороте. Но после смерти за этим рано или поздно последует период пребывания в небесном мире. Человека много крутило в вихре, он видел много вещей, однако он не останавливался на них спокойным, устойчивым умом, а лишь брался за них кама-манасом; потому он не понял их значение для души. Но в небесном мире «я» может расширить антахкарану, потому что всё теперь спокойно и никаких новых опытов собирать уже не нужно. Можно спокойно пересмотреть и обдумать старые опыты и как бы забрать их суть в дэва-эго, так как она-то и представляет для него интерес. Так что очень часто «я» в действительности начинает свой личный жизненный цикл с вхождением в небесный мир, и уделяет мало внимания личности в период сбора ею материала.

В этом случае тот аспект ума, который по классификации Блаватской называется антахкараной, до периода небесной жизни действует лишь чуть-чуть. Но если человек хочет стать экспертом на астральном и ментальном планах ещё при жизни физического тела, он должен проводить положительные силы высшего я вниз через этот канал практикой дхараны, или концентрации, и так сделать себя полным хозяином своей личности. Иными словами, он должен очистить астральные водовороты и ментальные завихрения. Человеку, гениальному в каком-то одном направлении, может оказаться легко приложить огромную концентрацию к своему особому виду творчества, но когда он отвлечётся от него и расслабится, вполне возможно, что его обычная жизнь будет всё ещё полна этих завихрений. Это не то, что нам нужно — мы стремимся к не менее чем полному уничтожению завихрений, чтобы «расчесать» низший ум и сделать его спокойным и послушным слугой высшего я во все времена.

Эти завихрения могут кристаллизоваться в постоянные предрассудки, что всё время и происходит, и образовать застойные скопления материи, сильно напоминающие бородавки на ментальном теле. Тогда, если человек пытается смотреть через эту конкретную часть ментального тела, он не может видеть ясно; всё видится искажённым, потому что в этом месте ментальная материя больше не живая и текучая, а стагнирующая и загнивающая. Способ вылечить это — приобрести больше знания, запустить материю снова в движение, и тогда одно за другим предубеждения будут вымываться и растворяться.

Таким вот образом ум и является убийцей реального, ведь через него мы не видим никакой предмет таким, каков он на самом деле есть. Мы видим только образы, которые мы в состоянии из него сделать, и всё для нас неизбежно окрашивается этими мыслеформами, которые создали мы сами. Заметьте, как два человека с предубеждениями, видя один и тот же набор обстоятельств и будучи в согласии насчёт самих событий, тем не менее излагают две совсем разные истории. В точности то же самое всё время происходит с каждым обычным человеком, и мы не сознаём, как нелепо мы всё искажаем. Ученик должен победить это; он должен «убить убийцу». Он конечно не должен разрушить свой ум, потому что он не сможет продолжать без него, но он должен овладеть им; ум — его, но ум не он сам, хотя и пытается заставить его думать так. Лучший способ преодолеть блуждания ума — применить волю; его усилия в точности подобны усилиям астрального тела, которое всегда пытается убедить вас, что его желания — это ваши желания, и вы должны обходиться с ними обоими в точности подобным же способом.

Даже когда завихрения, наполняющие ум ошибками и предрассудками, уже ушли, остаётся ещё много иллюзий. Перевод санскритского слова авидья как «невежество», пожалуй, не очень удачен, хотя и является общепринятым. Очень часто в санскрите есть тонкие смысловые оттенки, которые трудно передать по-английски. В данном случае, пожалуй, имелось в виду не столько неведение, сколько отсутствие мудрости. Человек может иметь огромные запасы знаний, и всё же не быть мудрым, ибо знание касается вещей и их соотношений в пространстве и времени, тогда как мудрость относится к душе, или сознанию, воплощённому в этих вещах. Мудрый политик понимает умы людей; мудрая мать понимает умы детей. Как бы много ни знал человек о материальных вещах, он обладает лишь материальным видением, а не жизненным, и в действительности имеет лишь немудрость, или авидью. За счёт мудрости обычно и живёт интеллект, — сказала Е.П. Блаватская. И из этой немудрости или этого невежества происходят четыре других великих препятствия духовному прогрессу, составляя всего пять. Их называют клеши.

Если авидья — первое препятствие, то второе — это асмита, представление «я есмь это», или то, что Учитель однажды назвал «само-личностью». За время жизни личность развивается во вполне определённую вещь, с выраженной физической, астральной и ментальной формой, привычками и занятиями, и если это хороший образец, против этого не может быть возражений. Но если обитающую в ней жизнь убедить, что она и есть эта личность, она начнёт служить её интересам вместо того, чтобы использовать её просто как инструмент для своих духовных целей.

Вследствие этой второй ошибки люди стремятся к чрезмерному богатству, власти и славе. Когда человек смотрит на свои загородные усадьбы и городские дома, яхты и автомобили, фермы и заводы, он раздувается от гордости, думая, что он великий, потому что его называют владельцем всех этих вещей; или он слышит, что его имя у всех на устах и чувствует, что тысячи людей думают о нём с похвалой (или пусть даже осуждением, потому что дурная слава часто приятна людям, которые не могут достичь доброй) и считает себя по-настоящему великим. Это и есть «я-личность» или самоличность, одно из величайших предубеждений в мире и самый большой источник неприятностей для того, кто этим страдает, да вообще и для всех. Духовный же человек, с другой стороны, считает себя счастливым, если может быть хозяином своих рук и мозгов, и хочет удержать в своём уме образы тысяч других людей, скорее чтобы помочь им, нежели чтобы радоваться мысли, что его образ умножается и преувеличивается в их умах. Оттого самоличность есть величайшее препятствие для использования личности высшим я, и таким образом, для духовного прогресса.

Третье и четвёртое препятствия могут быть рассмотрены вместе. Это рага и двеша, приязнь и неприязнь, или притяжение и отторжение, привлекательность и отвращение. Они тоже происходят из этой самоличости. Личности не пристало выказывать свои предпочтения — это как если бы автомобиль имел свой собственный голос и возвышал его в большом неудовольствии, когда его хозяин едет по разбитой дороге, или бы мурлыкал от удовольствия на хорошей дороге. Дорога может быть плохой для автомобиля, но с точки зрения того, кто его ведёт, уже хорошо, что дорога вообще есть, потому что он хочет куда-то попасть, что без дороги было бы затруднительно. Приятно сидеть в кресле у камина при электрическом освещении и паровом отоплении, но тот, кто хочет делать прогресс, должен проходить новые страны, иногда материально, и всегда — в мыслях и чувствах. Людям нравятся вещи, соответствующие их удобству и установившимся привычкам; всё, что нарушает это удобство, то «плохо», а что подходит к ним и улучшает их, то «хорошо». Такой взгляд на жизнь не гармонирует с духовным прогрессом. Мы не отказываемся от комфорта, когда он приходит, но мы должны научиться быть безразличны к нему и принимать вещи по мере их прихода; этот упор на «нравится» и «не нравится» должен уйти, а его место должно занять спокойное суждение высшего я о том, что хорошо, а что плохо.

Пятое препятствие — это абхинивеша, результат предыдущего, и есть состояние фиксации на форме или образе жизни, когда мы угнездились в них или привязались к ним, или привязанность к личности. Отсюда происходит страх старости и смерти — событий, которых никогда нет для самого человека, но которые должным образом обязательно придут к личности. Настоящую смерть при жизни может вызвать лишь эта пятая беда; люди тратят свою молодость на подготовку комфорта и безопасности в старости, а затем тратят свою старость в поисках потерянной молодости или боятся использовать свои тела, чтобы они не износились. Они подобны человеку, который купил красивый автомобиль и сидит в гараже, любуясь своим приобретением, но не может заставить себя вывести его на дорогу, боясь его испортить. Наше дело — делать то, чего хочет наше высшее я, и быть полностью готовыми охотно умереть, служа ему, если понадобится.

Другое санскритское слово, связанное с этой самоличностью — мана, что иногда переводят как «гордость», но что пожалуй лучше будет передать как «самомнение». Этот корень встречается в слове нирманакая, которое означает существо, уже неподвластное этой иллюзии; оно нирмана. Е.П. Блаватская говорила, что есть три способа или типа воплощения: во-первых, аватары, то есть те, кто спустились из более высоких сфер, достигнув их в каком-нибудь цикле эволюции, предшествовавшем нашему; во-вторых, обычные воплощения, при которых человек проходит через астральный и ментальный планы и затем принимает новое тело; и в-третьих, нирманакайи, которые воплощаются снова без перерыва, иногда может быть даже через несколько дней. В «Тайной доктрине» она приводит Николая Кузанского как пример этого — он быстро родился вновь как Коперник; и она говорит, что такое быстрое перерождение — вещь вовсе не необычная. Она говорит об этих людях как об адептах, используя это слово не совсем так, как мы применяем его сейчас, но имея в виду, что они адепты или эксперты в области астрального и нижней части ментального планов. Она говорит, что иногда они действуют в качестве духов на сеансах, и им-то в частности и противостоят братья тени, предположительно по причине прогресса, который они делают сами и несут человечеству в целом.

Она объясняет, что есть два вида нирманакай: отказавшиеся от небесного мира, как было объяснено выше, и те, которые на более поздней и высокой стадии отрекаются от того, что она называет абсолютной нирваной, чтобы оставаться здесь и помогать прогрессу нашего мира. Современная теософическая литература ограничивает данный термин этим последним классом, но здесь мы имеем дело именно с первым, более низким.* Человек, который убил убийцу, в значительной мере разрушил пять препятствий, и стал слугою высшего я — в нём не осталось ничего, кроме того, что благоприятно для его целей. Он так расширил свою антахкарану, что в течение своей телесной жизни находится в полном контакте со своим высшим я, и всё это время оно берёт то, что ему нужно. Пчела может посещать цветок, когда хочет, потому что бури уже не бушуют, а когда физическое тело умирает, тонкая часть личности может быть использована снова в следующем воплощении, потому что она не наполнена водоворотами, представляющими фиксированные желания и жёсткие мнения, а также эгоистичные привычки в мыслях и чувствах.

__________
* В связи с распространением тибетского буддизма в России больше известен тибетский термин — тулку, применяемый, как правило, именно в первом смысле из указанных тут. — Прим. пер.

«Ибо когда собственная форма станет для него нереальной, как все образы его сновидений по пробуждении, когда он перестанет слышать многое, тогда он сможет различить Единое — внутренний звук, убивающий внешний.»

Пример со сном и пробуждением часто используется в восточной философии. У него есть своё применение, но мы должны быть осмотрительны, чтобы он не завёл нас в недоразумение. Когда мы просыпаемся от обычного сна, мы осознаём, что наши чувства были обмануты и то, что мы считали настоящим опытом, в действительности таковым не было. Но это не совсем то, что происходит, когда мы пробуждаемся к восприятию духовной реальности. Мы пробуждаемся к более высокой и широкой жизни; мы впервые воспринимаем те стискивающие ограничения, в которых мы до сих пор жили, но о которых совершенно не подозревали. Но это не значит, что вся наша жизнь до этого была ничем иным как бесполезным заблуждением. Пробуждение к высшим вещам заставляет наше прежнее состояние ума выглядеть нерациональным, но в конце концов, оно было таким лишь относительно. Тогда мы действовали согласно своему свету, на основе той информации, какую имели; теперь мы имеем настолько больше, что все наши направления мысли и действия полностью изменились.

Даже ведантисты не отрицают, что это сновидение нашего физического плана имеет свою ценность для достижения просветления. Человеку может присниться, что ему угрожает змея, и он может быть этим очень обеспокоен; наконец во сне змея кусает его, и от этого потрясения он просыпается большим облегчением, что всё это было лишь иллюзией. Но именно нападение иллюзорной змеи пробудило его к более реальной жизни. Аналогично, в Бхагавад-гите Шри Кришна говорит своему ученику, что мудрость лучше мирского достояния, потому что «все действия в своей целости завершаются в мудрости» (IV.33). Этот великий Учитель не выступал против активной жизни, а поощрял к ней до самого предела; и всё же он говорил, что не надо привязываться к этой деятельности и вещам, с которыми имеешь дело, а нужно искать лишь мудрость, которую можно из них извлечь. В этой самой мудрости человек и имеет своё истинное бытие, поскольку он часть логоса. Если он слушает голос мудрости, он будет всё больше становиться хозяином самому себе и своей жизни; внутренний звук таким образом положит конец внешнему гвалту, направляющему лихорадочную деятельность заурядного человека.

Это очень верно, что человек должен перестать уделять своё внимание многим вещам, которые окружают его и воздействуют на него, и обратить его вовнутрь, к единому свидетелю всех этих вещей; но он не будет совсем волен сделать это, пока полностью не исполнит свою дхарму во внешнем мире. Всякий человек в любое время, какими бы ни были его обязанности, может направить свою любовь на высшие, а не на земные вещи. Но у него не будет полной свободы посвятить всю свою жизнь высшей работе, пока он не удовлетворит требования кармы, сделанной им в прошлых жизнях или в ранний период нынешней. Он конечно может чувствовать вайрагью, но пока при нём остаются какие-либо физические обязанности, он должен сохранять к ним достаточный интерес, чтобы выполнять их так совершенно, как только можно их исполнить.

Если его стремление к освобождению достаточно сильно, и если его карма не ставит на его пути какое-либо непреодолимое препятствие, он, вероятно, обнаружит, что перед ним скоро откроется путь к свободе. Сам я пережил опыт такого рода: я получил послание от своего Учителя, предлагающее мне некоторые возможности, которые я с благодарностью принял. Но если бы это милостивое предложение было сделано мне немного раньше, я не смог бы его принять, потому что не был свободен — на меня был возложен ясный долг, которым я не мог пренебрегать.

У вайрагьи есть две части — апара, или низшая, и пара, или высшая вайрагья. В оставлении привязанности к внешним вещам есть три этапа. Сначала человек устаёт от вещей, доставлявших ему удовольствие, но ему жаль, что он устал от них, он всё ещё хочет наслаждаться ими, но не может. Затем, по причине этого насыщения, он ищет удовлетворения в другом. Наконец, когда он смог схватить ясный проблеск высших вещей, его духовное устремление пробуждается, и они оказываются для него столь притягательными, что он больше не думает ни о каких других. Или же, узнав о существовании высших вещей и решив следовать за ними, он на втором этапе настраивается на то, чтобы замечать недостатки низших вещей, так создавая нечто вроде искусственного отвращения к ним, или настраивает свою волю решительно отвергать их притягательность, чтобы уморить голодом желание их. Наконец, как и в предыдущем случае, возможно, после многих колебаний, человек видит высшее; он слышит внутренний звук, который убивает внешний. Он уже достиг высшей вайрагьи.

На среднем этапе борьбы часто случается, что человек вырабатывает определённое отвращение к вещам, которые некогда были его удовольствием; обычно это знак того, что он лишь недавно избавился от их плена и всё ещё боится их притягательности. Он чувствует, что их близость может испортить его, так что он вздрагивает и избегает их, или нападает на них и пытается изничтожить их с неразумным неистовством. Все эти разные аспекты второго этапа есть формы низшей вайрагьи.

«Лишь тогда — не ранее — оставит он область асата, ложного, чтобы войти в царство сата, истинного.»

Будем здесь осмотрительны и внимательны, чтобы не понять неправильно. Многие полагали, что здесь имеется в виду, что низшие планы — просто иллюзия, но вовсе не этот смысл вкладывался сюда. Я уже писал о реальном и нереальном и объяснял, что каждый план реален для сознания, которое на нём функционирует.* Что верно, так это то, что пока человек не в состоянии слышать внутренний голос и смотреть на жизнь с точки зрения высших планов, он не имеет настоящего восприятия истины, лежащей за всей этой сложностью проявления, которая нас окружает.

__________
* См. «Оккультный путь и мирские интересы» в «Беседах о пути оккультизма» — «Комментарии к “У ног Учителя”», т. I.

«Прежде чем душа увидит, должна быть достигнута гармония внутри, а телесные очи стать слепы для всякой иллюзии.

Прежде чем душа услышит, образ (человек) должен стать равно глухим как к рыкам, так и к шептаниям, как к крикам ревущих слонов, так и к серебристому жужжанию золотого светляка.

Прежде чем душа сможет разуметь и вспоминать, она должна так же соединиться с Молчаливым Оратором, как соединен был с умом ваятеля тот образ, по которому формовалась глина.»

Гармония внутри — это гармония между «я» и его проводниками, а также, конечно, и между самими этими проводниками. У среднего человека существует напряжённость и происходит постоянная борьба между астральным и ментальным телами, между желаниями и умом; и ни одно из этих тел ни в малейшем ладу с «я» и не готово действовать в качестве проводника его воли. Личность должна быть очищена, и канал между нею и «я» должен быть открыт и расширен. Пока это не сделано, личность видит всё и всех со своей очень ограниченной точки зрения. А «я» не может видеть, что в действительности происходит; оно воспринимает только искажённую картину, имеющуюся в личности, которая подобна фотоаппарату с дефектным объективом, искажающим световые лучи и плохой фотопластинкой или плёнкой, который делает весь результат мутным, слаборазличимым и неадекватным.

Вот почему у большинства людей «я» не может получить никакого удовлетворения от личности, пока она не окажется в небесном мире. «Я» отличает истинное от ложного, распознаёт истинное, когда видит его, и отвергает ложное; но обычно, когда оно бросает взгляд вниз в личность, оно обнаруживает такую сумасшедшую смесь непоследовательных мыслеформ, что не может различить там ничего определённого. В отчаянии оно отворачивается и решает подождать спокойствия небесного мира, прежде чем попытаться выловить из этого безобразного хаоса фрагменты истины. При этих более мирных условиях, где эмоции и мысли только что прошедшей физической жизни идут одна за одной и предстают в живом свете этого мира, они исследуются ясным взглядом, отходы отбрасываются, а сокровища сохраняются. Ученик должен стараться добиться этого состояния, будучи ещё в физическом теле, очищая личность и приводя её в гармонию с душой.

Возможности личных ошибок почти бесконечны. Представьте, что гусеница, птица, обезьяна и путешественник одновременно смотрят на дерево. Первая увидит в нём еду, вторая — дом, третья — место для гимнастических упражнений, а четвёртый — нечто вроде зонта; его образы у всех будут отличаться, и опять же, они будут отличны от представления самого дерева о себе.

В то время как зрение здесь имеет отношение к смотрению вовне, слух относится к тому, что приходит изнутри. Человек должен утихнуть, если собирается услышать тихий голос