Теперь перед нами открывается 1893 год, и его события оказались очень важными.

Как было показано раньше, отдалённые громыхания наступающей бури, связанной с м-ром Джаджем, уже начинали слышаться. К концу предыдущего года прибытие Уолтера Дж. Олда из лондонской команды с большим запасом заметок и памятных записок, им сделанных, позволило мне, сравнив документы, увидеть глубину и полноту вероломного предательства, которое долго планировал м-р Джадж. В своём дневнике за 1893 год я нахожу, что большая часть первого его дня была потрачена господами Кийтли, Олдом и мной на суммирование свидетельств по этому делу, и излишне говорить, что наши сердца были исполнены печали, ибо это был почти что, если не первый случай прямого предательства в истории нашего Общества. Великолепная коллекция японских буддийских писаний, привезённая мною из Японии в 1883 году, до тех пор лежала не каталогизированной из-за отсутствия эксперта, который мог бы помочь в этом, но теперь г-н Каваками, молодой ученик-бонза из Киото, приехавший в Индию продолжить изучение санскрита, на некоторое время остановился у нас и очень любезно согласился взяться за работу по составлению списка книг.

Наша столь же ценная коллекция сингальских рукописей на пали, подаренная библиотеке покойной г-жой Илангакун из Матары, за одно только копирование которых она заплатила больше 3000 рупий, ещё не исследована, хотя уже описана, но я надеюсь, что однажды я смогу провести тщательное научное сравнение этих двух собраний и опубликовать результаты как вклад Адьярской библиотеки в буддийскую литературу.

Наши совещания по поводу Джаджа продолжались день за днём до 8-го числа, когда мы с господами С.В. Эджем и Каваками отплыли в Калькутту. Первый раз в жизни я путешествовал вместе с «толпой епископов», как бы выразились австралийцы — с держателями епископских кафедр Коломбо, Траванкора, Сиднея, каноником Виндзора и более мелкой рыбёшкой — в такой компании пассажиров я оказался. Однако никакого вреда от этого не было — даже для судна, ибо обычного эффекта, оказываемого духовными лицами на погоду, столь общепризнанного, но необъяснимо игнорируемого королевским астрономом и составителями навигационного альманаха, в этом путешествии не наблюдалось.

Хотя отношений с духовенством я не завязывал, я познакомился с некоторыми другими пассажирами, среди которых был профессор и доктор права Эдмонд Баклей, водзвращавшийся после дологого пребывания в Японии, которого я нашёл очаровательным; также там был и д-р Кеннеди, известный лондонский врач, лишённый профессурой диплома за принятие системы Маттэя для лечения рака.

Я имел удовольствие снова видеть доктора Бакли во время прошлогодней (1901) поездки в Чикаго, где он занимает важную должность в университете.

Мы достигли Калькутты 12 января в полдень и были тепло приняты нашими любезными друзьями — Норендро Натх Сеном, д-ром Зальцером, С. Дж. Падшахом, Дхармапалой и другими. Доктор Зальцер взял меня и Эджа к себе в дом, и мы с радостью приняли его гостеприимное предложение. Если мне не изменяет память, именно во время этого визита он произвёл почти немыслимое исцеление сильного кашля моего индийского мальчика-слуги Мунисвами. Никогда я так не убеждался в действенности гомеопатии, как в этом случае. Я часто приводил этот факт в моих лекциях на тему «Божественное искусство целительства». Факты были таковы: мальчик подхватил очень интенсивный кашель, который достиг опасной стадии; из-за этих приступов по ночам он не давал нам спать. По моей просьбе доктор Зальцер взялся за этот случай и дал пациенту пузырёк со средством, с виду неотличимым от чистой воды, проинструктировав принимать его дозу каждый час. Не прошло и двенадцати часов, как кашель полностью исчез, и с того времени и поныне рецидивов не было.

Когда мы с доктором обсуждали этот случай, он сказал, что процент действующего вещества в препарате можно представить дробью, у которой в знаменателе будет десятизначное число. «Излишне говорить, — добавил он, — что не может быть более абсурдного предположения, чем то, что засвидетельствованный нами результат можно отнести на счёт физического действия столь бесконечно малого количества материи. По моему мнению, секрет гомеопатического лечения заключается в воздействии лекарства на астральное тело: явление исцеления сейчас произошло у вас на глазах, и так как ваш невежественный слуга ничего не знает о системе Ганеманна, нельзя сказать, что всё произошло под действием воображения. А если излечение произошло, то как вы можете это объяснить, кроме как теорией действия на астральном плане, которую я только что высказал?»*

Теория этого доктора пролила свет на совершенно неясную проблему гомеопатии, позволив нам — по крайней мере, как теософам, — примирить до сих пор непостижимую связь причины и следствия в этой системе медицинской практики. Несомненно, лошадиные дозы аллопатии относятся к физическому плану, и так же ясно, что почти чудесные результаты, иногда производимые гомеопатическими «высокими потенциями», принаждежат к плану астральной материи и могут быть поняты только в его контексте.

В этот приезд в Калькутту я много времени провёл в попытках продвинуть планы Дхармапалы в связи с Бодхгаей и другими буддийскими святилищами, обращаясь к личному секретарю вице-короля, генеральному секретарю правительства Бенгалии и другим официальным лицам, которые отфутболивали меня друг к другу, чтобы спихнуть с себя ответственность. Однако я был слишком хорошо знаком с такой политикой, чтобы позволить себе разочароваться и отступить. Наконец они направили меня к маханту** Бодхгайи, держателю собственности и тому самому человеку, которого мы хотели потеснить, чтобы он больше не занимал эти величайшие буддийские святыни!

__________
* Сейчас среди индийских гомеопатов распространено мнение, что величину разведения надо давать сообразно тому, на каком плане коренится болезнь, и чем он выше, тем выше делается разведение. — Прим. пер.
** Главному жрецу.

Будучи в Калькутте, мне посчастливилось познакомиться с д-ром П.К. Рэем, профессором в Президентском колледже и человеком, сделавшим себе в то время имя в западном научном мире. Когда он принимал гостей в своём саду, я встретил там преп. А.М. Боша, магистра искусств, представителя Брахмо самадж и других выдающихся леди и джентльменов этого общества. После четырнадцати лет жизни в Индии мне было очень интересно первый раз оказаться в обществе, состоящем из индийцев, но в котором с виду не было почти ничего индийского, кроме тёмного цвета кожи и лёгкого касания индийского характера, как например добавления индийских сари к европейской одежде, которую носили дамы из Брахмо самадж. По тому, как они себя держали, по чувству личного достоинства и интеллектуальным разговорам, чувствовалось, будто находишься в европейском обществе, тогда как мужчины даже выгодно отличались по своей культуре, свободному владению языком и чувству личной независимости от любых из тех, что можно встретить в западных странах. По этим самым особенностям и всему тону собрания можно было легко понять, почему брахмоизм так слабо захватил индийскую нацию. Он был определённо чужд индийскому национальному духу, являясь отражением скорее западных, нежели индийских идеалов. Как я уже говорил в другом месте, брахмоизм слабо пустил корни, тогда как Арья самадж, намного позже созданная организация, распространился по северной Индии, как лесной пожар, основав сотни отделений и свой великий колледж в Лахоре, открыл школы и библиотеки, построил залы для проповедей, создал целый корпус лекторов и уверенно продвигался по пути к успеху. И всё потому, что покойный свами Даянанд был ярковыраженным арьем, с энтузиазмом следовавшим Ведам, и направления его движения были заложены в индийских сердцах, не имея и налёта чего-то иностранного. Конечно, это была просто новая индийская секта, поскольку не содержала ничего несовместимого с индийскими идеалами; тогда как брахмоизм, несмотря на великолепное красноречие и несомненную учёность его предводителей, не смог зацвести на почве индийского ума из-за своего ненационального аспекта. Если выражаться теологически, он сродни западному унитаризму, и фактически в тот момент, когда я это пишу, Брахмо самадж предпринимает похвальные усилия собрать средства для увековечения памяти покойного преп. С. Флетчера Вильямса, почтенного унитаристского священника, который в течение двух или трёх лет проповедовал в разных их церквях. К отдельным лидерам Брахмо самадж, с которыми мне посчастливилось познакомиться, я испытываю глубочайшее уважение, которое ещё больше заставляет меня сожалеть о том, что их движение не достигло того успеха, которого стоило ожидать сообразно их усилиям.

Реставрация великого храма в Бодхгае правительством Бенгалии за счёт прежнего короля Бирмы в значительной степени курировалась Дж.Д.М. Бегларом, ранее подчинённым генерала Каннингэма. Когда работы были окончены, мы с Дхармапалой захотели заручиться его поддержкой, предложив собственные строительные работы в Бодхгае и других великих буддийских святилищах, так что я добился встречи с ним, во время которой мы пришли к хорошему взаимопониманию и согласились, что он будет носить титул инженера-консультанта и археолога, когда наши планы созреют. Однако проект так ни к чему и не привёл, думаю, из-за того, что план общества Махабодхи был блокирован ожесточённым и дорогостоящим судебным процессом между Дхармапалой и махантом, а через некоторое время, будучи не удовлетворён тем, как первый вёл дела, я прервал свои связи с обществом Махабодхи, предоставив Дхармапале действовать одному.

26 января я присутствовал на первом общем обрании «Общества буддийских текстов Индии», с развитием которого в течение последних десяти лет был столь достойно связан бабу Шарат Чандра дас. Из его программы, которая лежит сейчас передо мной, я вижу, что там было трое выступающих, а именно Шарат Чандра дас, кавалер ордена Индийской империи, с докладом о его литературных исследованиях в Тибете; Ромеш Чандра Датт, индийский государственный служащий, кавалер ордена Индийской империи, с докладом о трудах Кшемендры, великого кашмирского поэта, и я, говоривший о буддийской литературе. Шарат Бабу добыл большие запасы ранней буддийской литературы, существующей в Тибете, в которых несомненно есть самые ценные из книг, написанных в Индии до мусульманского вторжения, которое религиозным ураганом смело индийский буддизм, оставив после себя беды и разрушения — убитых жрецов, разрушенные храмы и пепел целых гор писаний, преданных огню. Монахи, спасаясь, несомненно взяли с собой за границу самые ценные литературные сокровища, некоторые на первоначальном магадхском языке, некоторые на санскрите, и со временем последние оказались на полках тибетских религиозных библиотек рядом с другими ценными трудами о буддийской Дхарме, которые были переведены на тибетский. Как я говорил в другом месте, Шарат Чандра видел многие из этих первоначальных томов в огромной библиотеке таши-ламы, и некоторые ему было позволено привезти с собой в Индию. Я видел их у него в Дарджилинге, и это заставляет меня верить в то, что великие Учителя Белой Ложи сочли, что благоприятный момент настал, и эти долго считавшиеся потерянными сокровища будут извлечены на свет и представлены литературному миру, чтобы обогатить нас своим содержанием. А пожалуй, также, чтобы и поколебать упорную веру монахов южного буддизма в то, что весь буддийский канон всё время находится на их попечении. По-моему, это иллюзия, и я считал так с самого начала своих связей с ними. Будда не мог проповедовать 45 лет столь непрерывно, как говорит история, не оставив гораздо больше проповедей, чем владеет сейчас Южная сангха. Это логично, — разве не так? А где нам искать утерянные писания, как не в местах, куда они были спрятаны бежавшими монахами и мирянами? То есть в Тибете и Китае, куда множество их со временем нашло путь. Вечером того же дня, когда состоялось собрание, мы с м-ром Эджем отбыли в Дели.

Готовя свидетельства против м-ра Джаджа, мы нашли очень серьёзное свидетельство по делу — дешёвую латунную печать, которую я сам сделал в Дели и передал Блаватской по возвращении из поездки того года, просто в шутку, нисколько не подозревая, что эта вещица будет использована Джаджем как авторитетное подтверждение подлинности его поддельных посланий от махатм; фактически, это была большая наглость с его стороны, как и прочее, выявившееся при подготовке дела против него. Важно было получить от изготовителя печати сертификат, что это его работа. Наше с Эджем путешествие из Калькутты в Дели имело это своей целью. Разыскивая изготовителя на Чандни Чаук, известной улице ювелиров и огранщиков камней, мы выяснили, что он умер за 8 месяцев до нашего приезда, но его брат и партнёр Аллабанда узнал печать и подписал заявление. Следующим вечером в 9 часов мы отправились в Аллахабад, где провели небольшое лекционное турне. Мы оба читали публичные лекции, принимали посетителей, проводили беседы и председательствовали на собраниях членов и симпатизирующих. 2 февраля мы направились к нашей следующей станции, Банкипуру*; вечером этого дня члены устроили нам тёплые проводы, столпившись на станции. Фактически, Банкипур с самого начала и поныне являтся для нас самым приятным местом для посещения — наше отделение там состоит из нескольких человек возвышенного характера и непоколебимой преданности делу. Главные из них — бабу Упендра Нарайн Сингх и Пурендру Нарайн Синха, магистр искусств и бакалавр юстиции, человек, которым может гордиться и его нация, и наше Общество; он был президентом оттделения много лет. Разместил нас у себя в Банкипуре Гурупрасад Сен, один из способнейших людей Бенгалии, обладавший сильным характером, нравственной смелостью и лидерскими задатками.

__________
* Ныне район г. Патна. — Прим. пер.

В тот же день из Калькутты прибыл Дхармапала, и все мы отправились испытать знаменитое эхо в огромном кирпичном зернохранилище — одним из построенных Уорреном Хастингсом в связи с голодом 1776 г. Эхо под пустым куполом было несколько странным и пугающим; наши слова повторялись и посылались к нам как будто из-под земли под нашими ногами, а если мы топали или шаркали ими, звуки возвращались к нам со всех сторон снова и снова, как будто над нами туда-сюда маршировала призрачная армия. Это действительно одна из достопримечательностей Индии, и я боюсь, она ускользает от внимания большинства иностранных путешественников. После полудня я читал перед большой толпой лекцию о теософии, а на следующий день посетил Говинд Мандир — храм Говинд гуру, десятого гуру сикхов, принял в члены нескольких кандидатов, а в семь вечера отбыл в Гаю, куда мы прибыли через три часа.

На станции нас встретил Чандра Джоши бхикшу, сообщивший нам о нападении на буддийских священнослужителей, размещённых в Бодхгае Дхармапалой, которое учинили люди маханта; один из скромных и безобидных монахов был жестоко избит. Как было назначено ещё ранее, на следующий день я отправился в Бодхгаю с Дхармапалой, Гурупрасадом Сеном, Бирешваром Сингхом и другими, а осмотрев помещения, встретился с махантом на тему передачи места Махабодхи буддистам. Но никакие аргументы и увещевания на него не действовали, он оставался глух ко всем моим призывам и ответил отказом даже на самые щедрые предложения. На следующее утро я обратился к м-ру МакФерсону, коллектору, и м-ру Шаттлворфу, секретарю налогового департамента; с первым мы обменялись официальными письмами по поводу моего бесплодного визита к маханту; я также сообщил о фактах насилия первосвященнику Сумангале, принял множество посетителей, выступал в библиотеке у юристов, а после полудня присутствовал при полицейском расследовании, где инспектор пытался узнать у покалеченных монахов имена напавших на них. Но эти мирные люди, искренне признавшись, что знают обидчиков, твёрдо отказались назвать их имена, так как это было против правил их духовного сана, запрещавшего им каким-либо образом помогать наказанию тех, кто нанёс вред им лично. А поскольку нападение было совершено ночью, в отсутствие незаинтересованных свидетелей, виновных нельзя было привлечь к ответственности, и они остались безнаказанными.

Поскольку жизни монахов в бирманском гостевом доме в Бодхгае угрожала опасность, мы нашли и наняли для них дом в городе. В том же месте перед большой аудиторией, состоявшей из ведущих людей Гайи, мною была прочитана лекция об уме. Ночным поездом мы с Эджем отправились в Бенарес, оставив Дхармапалу проследить за размещением монахов на новых квартирах.

Священного города мы достигли в полдень. Чтобы не терять времени, я сразу же отправился в Сарнатх — к «разрушенной ступе в окружении кирпичных развалин», которая отмечала место древнего «Оленьего леса», где Будда встретил своих товарищей-аскетов и прочитал свою первую великую проповедь. Моей целью было осмотреть место и выяснить статус собственности, в надежде, что если оно закреплено за правительством, нам можно было бы получить разрешение на постройку гостевого дома и вихары для постоянно проживающих и странствующих монахов и мирян, путешествующих по святым местам. Чтобы выяснить этот момент, я обратился кадастровому чиновнику. На следующий день я снова посетил место в сопровождении господ Мокшададаса и Джадуб Чандер Миттера, чтобы сфотографировать ступу. Было сделано три снимка, на одном из которых наша компания сфотографирована у подножия развалин. Я испытал удовлетворение, узнав, что земля принадлежит правительству, и начал переговоры с целью передачи её обществу Махабодхи.

Один из самых любопытных для путешественника видов Индии — это утреннее омовение жителей Бенареса в Ганге. Не важно, сколько раз это видишь, интерес остаётся свежим, ибо каждый раз в композицию этой панорамной картины вносятся новые элементы. Представьте множества людей, толпящихся на ступенях купальных гхат, простирающихся от Дурга Кунда до железнодорожного моста, одетых в яркие костюмы, несущих и использующих полированные латунные сосуды; тысячи совершают омовение, тогда как ещё тысячи выходят из воды, чтобы переодеться на ступенях; и всё это на фоне стоящих за ними похожих на замки огромных сооружений, возведённых для омывающихся благочестивыми принцами разных эпох; некоторые из них подмыты неудержимой рекой и углы их ушли под воду. Прямо на солнцепёке сидят брахманы и совершают своё утренное поклонение, неподвижные и невозмутимые среди потока людей, спускающихся к реке и поднимающихся от неё. А там — гхат для сожжения тел, являющий во всей отвратительности зрелища кремаций, совершаемых на открытом воздухе, которые длятся часами — всё это оставляет в уме неизгладимую картину. Много было художников, пытавшихся запечатлеть эту сцену на холсте, но никому — насколько я пока мог видеть — не удалось передать дух всего этого зрелища. Мы наслаждались им утром 11-го, расположившись на крыше жилой лодки и медленно плывя по течению вдоль этих кишащих толп.

Следующее утро я провёл за работой за письменным столом, а после полудня выступил с лекцией на территории больницы для скота (гошала) где повсюду вокруг меня лежали или стояли больные животные. Лекция должна была состояться в зале городской администрации, но из-за невозможности улаживать дела быстро, как часто бывает в Индии, а также иногда и в западных странах — особенно населённых латинской расой, где не успевая сделать вещи сегодня, могут отложить их на завтра — пренебрегли до последнего момента предварительными формальностями, и публику убедили, что лекции не будет и все разошлись по домам. Когда же разрешение наконец было мною получено, оно застало меня стоящим на пустом ящике среди скотного двора и читающим лекцию перед небольшой аудиторией, которая смогла там собраться. Таков один из эпизодов жизни лектора в Индии. На этом мой визит в Бенарес подошёл к концу, и в час дня 13-го я выехал в Музаффарпур.

Это было долгое, скучное и утомительное путешествие по железной дороге через страну из Бенареса в Музаффарпур с несколькими пересадками и ночной ездой. Мы достигли места назначения через час после полуночи. Бунгало для путешественников, которое мы сняли, было отличным, так что мы могли восстановить силы после утомительного переезда. На следующий день в полтретьего я читал лекцию перед очень большой аудиторией, которая охватывала почти всё тамошнее европейское общество — обстоятельство это весьма необычное, поскольку как правило, индийские англичане воздерживаются от посещения всякой лекции по теософии, где им пришлось бы оказаться в смешанной аудитории с коренными жителями страны. Со своей стороны, я не вижу никакой разницы между их антипатией к темнокожим людям Индии, и такой же антипатией наших американских белых к темнокожим людям африканского происхождения. За той разницей, что презрение белых к отсталым расам Африки может казаться в чём-то естественным в силу того, что массы последних уступают им в интеллекте, в то время как аналогичному чувству англичан к индусам нельзя найти совершенно никакого оправдания, так как их интеллектуальное развитие в некоторых отношениях намного выше нашего. И в обоих случаях за всей этой антипатией прячется чувство вины за несправедливость, причиняемую темнокожим, а потому само присутствие последних постоянно служит немым упрёком и вызывает угрызения совести.

В течение того и следующего дня у меня был обычный приём посетителей, встречи отделения и полезные беседы и дискуссии, и в 8 вечера 15-го мы поехали дальше — в Джамалпур, огромный центр железнодорожной промышленности. Мы с м-ром Эджем разместились у члена Т.О. Макдоналда, канадского джентльмена, женатого на метиске. В тот вечер я выступил с лекцией в публичном зале железнодорожной компании перед большой аудиторией, полностью состоявшей из железнодорожных служащих, многие из которых были белыми или евроазиатами. Я навсегда запомнил Джамалпур из-за оскорбительного тона и грубого языка одного из слушателей, фанатичного методиста, задававшего мне вопросы после лекции; это был худший за всё время опыт такого рода.

Дочь м-ра Макдоналда была исключительно интересной девушкой, поскольку, проверяя её психические способности, я обнаружил, что она была очень хорошей психометристкой. Я сделал с ней следующий эксперимент. Мы с её отцом беседовали о процессе, известном среди индусов как прана-пратиштха, при котором «бесчувственный кусок камня, дерева или металла» насыщается жизненной силой брахманов, которые в течение периода в 40 дней совершают церемонии над образом. Я заявил, что возможность переливания ауры от человека в неодушевлённый предмет очень легко доказать. Поскольку наш хозяин выразил неверие, я попросил его принести полдюжины стаканов воды, которые были бы неотличимы друг от друга. Их нужно было поставить вместе посреди стола, после чего ему нужно было просто указать пальцем на тот стакан, в который я должен буду влить свою ауру; иными словами, сделать то же, что делают брахманы со своими образами в течение своей сорокадневной концентрации силы воли. Стакан был указан, и меня спросили, как же я собираюсь предоставить обещанное доказательство. Я сказал, что собираюсь воспользоваться для этого психометрическими способностями молодой хозяйки, и попросил хозяина её позвать. Когда она пришла, я попросил её — не могли бы вы быть так любезны медленно провести рукой горизонтально над этими стаканами с водой, и если почувствуете от одного из них влияние, отличающееся от остальных, сообщить нам? Перед тем, как её позвали в комнату, я взял выбранный стакан в левую руку, охватив пальцами его ободок, а затем, сжав правый кулак, кроме большого пальца, направил этот палец на поверхность воды, делая круговые пассы, дышал на воду с «месмерическим намерением» и сосредоточил свою силу воли, чтобы насытить стакан и его содержимое своей праной. Обо всём этом юная леди не знала, и когда она вошла в комнату, мы не сделали ни одного знака, которые могли бы указать на стакан, с которым провели опыт. Она провела рукой над стаканами, как ей было указано, и все были для неё одинаково нейтральными, пока она не дошла до стакана, который я месмеризировал. Её рука так быстро потянулась к тому стакану, как подвешенная железная иголка тянется к полюсу магнита. Я объяснил хозяину, что если бы он принёс мне с базара дюжину или двадцать маленьких бронзовых или деревянных идолов, то я бы мог дать ему такое же доказательство реальности прана-пратиштхи, как он только что получил из простого эксперимента со стаканами. Невежественные миссионеры и их сторонники, которые столь легкомысленно говорят о «язычниках, которые в своей слепоте поклоняются деревяшкам и камням», вероятно, не знают об оживлении, которое происходит с образом после того, как он пройдёт процесс месмеризации. Но я вполне объяснил этот вопрос в предыдущей*? главе и возвращаюсь к нему сейчас только для информирования тех, кто сейчас только впервые знакомится с психической наукой народов Востока.

Мы с м-ром Эджем имели удовольствие познакомиться с м-ром Элиасом, местным членом нашего Общества, чьё сердце было искренним, а манеры — весьма приятными. Он был смешанного происхождения — его отец был арабом из Каира, а мать белой. Эдж должен был прочитать лекцию 17-го, но в тот день на него напала лихорадка, так что его заменил я. 18-го на встрече Т.О. к большой радости Элиаса я принял в члены его жену и трёх взрослых дочерей. Вечером мы отправились в Монгер, соседний городок, где я выступил с лекцией. Мы вернулись в Джамалпур в экипаже, а на следующее утро выехали в Бхагалпур. В поезде у м-ра Эджа случился тяжёлый приступ лихорадки, и по прибытии он отправился в постель.

Нам оказали очень тёплый приём, как обычно в этом месте, где совершённые мною в 1883 г. примечательные психические исцеления болезней завоевали дружелюбное отношение ко мне местной публики. Из этих исцелений следует помнить необычный случай Бадринатха Баннерджи, местного адвоката, которому я восстановил зрение, несмотря на то, что он ослеп от неизлечимой, по мнению хирургов Калькуттского медицинского колледжа, глаукомы. Ради тех, кто только что присоединился к моим читателям, позвольте мне кратко объяснить, что в тот год этого человека привели ко мне соврешенно слепым, и после десяти менее чем часовых сеансов лечения я восстановил его зрение до такой степени, что он мог читать мелкий газетный шрифт. Во время второй поездки в Бенгалию в 1885 г. я увидел его опять слепым и за полчаса простыми пассами и дыханием вернул ему зрение, а при третьем своём посещении города в 1887 г. я опять обнаружил его слепым и вернул ему благословенный дар зрения после получасового лечения.

Теперь, комментируя первое возвращение ему зрения, описанное в одной из предыдущих глав, д-р Броджендранатх Баннерджи, выпускник Калькуттского медицинского колледжа (см. «Теософикл сапплмент», 1883), сверившись с доступной историей медицины, спросил своих собратьев по профессии — могут ли они указать подобный случай? В ответ на его запрос в том же издании за 1887 г. было опубликовано письмо: «После того, как пациент был объявлен неизлечимо больным лучшими глазными хирургами Калькутты, полковник Олкотт восстановил его зрение так, что тот смог читать обычный шрифт в книге или газете. Зрение сохранялось шесть месяцев, а затем стало постепенно ослабевать и исчезло. В 1885 году, когда президент был в Бхагалпуре и снова его увидел, тот был совершенно слеп уже полтора года. После двух сеансов лечения зрение было в тот же день восстановлено, но потом опять утеряно, хотя на этот раз оно продержалось целый год. Когда президент встретил его в третий раз, 8 июня этого года, он снова вернул зрение больным глазам.» Автор продолжает: «Будет любопытно наблюдать этот уникальный случай, и очень жаль, что пациента нельзя было систематически лечить в течение нескольких месяцев до тех пор, пока можно было бы убедиться, что при столь серьёзных поражениях как глаукома и атрофия диска зрительного нерва переливанием здоровой ауры (теджаса) в больные органы им возможно полностью вернуть нормальную работоспособность.» Автор приводит в чём-то аналогичный случай бабу Ладли Мохан Гхоша, «которому полковник Олкотт в 1883 г. тоже вернул зрение левого глаза, поражённого дальнозоркостью. Тот тоже потерял искусственно возвращённое зрение, хотя оно продержалось у него намного дальше, и было снова частично восстановлено, так что пациент мог различать буквы высотой 1,6 мм.»

Это наблюдение читателя «Теософиста» было очень здравым и своевременным, и вот что я обнаружил, увидев Бадринатха-бабу в четвёртый раз, в 1893 г. Зрение, восстановленное первым лечением 1883 г., продержалось 6 месяцев; вторым, в 1885 г., — 18, а после третьего оно сохранялось около 5 лет. Бадринатх снова ослеп примерно за год до того, как в ходе своей поездки 1893 г. я приехал в Бхагалпур. Не кажется ли вам, что мы столкнулись с задачей, представляющей глубочайший научный интерес в области практической психологии? И несомненно, огромный интерес для всякого практикующего психическое целительство. Этот случай можно сформулировать так: В нервной системе пациента имела место временная остановка нервной вибрации, которая, если ей позволить продолжаться, приводит к полному и фатальному параличу: никакие лекарства вибрацию не восстанавливают, а электрический ток может дать не более чем временную стимуляцию. Но кто определит, достигнута ли неизлечимая стадия паралича? Факты, связанные с двумя вышеупомянутыми случаями слепоты, ясно показывают, что когда другие методы не срабатывают, а самые учёные хирурги исчерпывают все средства и признают безусловное поражение, в природе таки существует всемогущее средство, которое может произвести излечение, научив профессиональных врачей, что не стоит преждевременно признавать поражение. Это целительное средство — нервная аура человека, и излечение достигается заполнением пустоты в системе пациента сильным потоком от здорового человека, который научился сосредотачивать свою волю и заставлять свой жизненный поток течь по истощённым нервам пациента. Самое первое лечение Бадринатха вернуло ему зрение, но затем, из-за недостатка стимуляции ослабших зрительных нервов, наведённая вибрация остановилась, и ослабленный нерв, подобно часам, у которых кончился завод, перестал был активным, и слепота вернулась. В этом случае было четыре экспериментальных наблюдения — первые три с интервалом в два года, а четвёртое через шесть лет; в интервале между первым и вторым лечением Бадринатх наслаждался хорошим зрением полгода, между вторым и третьим оно сохранялось у него в три раза дольше, а между третьим и четвёртым — целых пять лет, то есть в десять раз больше чем после первого лечения. Потому представляется, что писавший в «Теософист» оказался совершенно прав, говоря, что стоит «наблюдать этот уникальный случай ... пока не будет можно убедиться, что ... переливанием здоровой ауры в больные органы им возможно полностью вернуть нормальную работоспособность.» Хотелось бы, чтобы таких случаев было больше, пока накопленные доказательства существования психической целительной силы заставит даже самых невежественных догматиков из Медицинского колледжа признать, что есть законы природы, о которых не знают даже на медицинском факультете. Если я время от времени возвращаюсь к этому случаю, так это потому, что думаю, что он имеет первостепенную важность и ценен как любой ключ, открывающий одну или более из скрытых дверей в Природе.

Но теперь я продолжу наш рассказ. Лихорадка Эджа свирепствовала целый день, и он был подвергнут профессиональному лечению кавираджа, местного врача, который следует древним арийским системам двух великих авторов, писавших о медицине — Сушруты и Чараки. Поскольку представлялось, что лихорадка свалила его надолго, его участие в нашей поездке было временно отменено, и мне пришлось оставить его в хороших руках с одним из наших слуг, который бы за ним ухаживал, и одному отправиться дальше в Нилпхамари. Несмотря на мой ранний приезд в 4 утра, члены нашего отделения уже встречали меня на станции. Но прежде чем я смог отправиться в кровать, мне пришлось ехать на слоне в город, где меня разместили в гостевом доме, у которого был бамбуковый каркас, соломенная крыша и стены из бамбуковых циновок; всё примерно так же защищало путешественнника от холодного ветра, сырого воздуха и дождя, как птичья клетка. Поскольку я не привёз с собой слуги, я оказался в некомфортном положении. Для меня не было приготовлено никакой еды или питья, до следующего вечера не было слуги, и никто не знал, что и как сделать для моего удобства, хотя они хотели для меня комфорта. Однако путешественники привычны к подобным вещам, и у меня было слишком много посетителей и дел, связанных с Теософическим Обществом, чтобы думать о личных неудобствах. В шесть вечера, под проливным дождём, я отправился в здание школы читать лекцию на очень возвышенную тему — которая была задана мне всего за десять минут до того, как я поднялся на сцену!

Когда в 1892 г. стало известно, что я собираюсь уйти в отставку, я получил пять предожений от добрых друзей о предоставлении мне дома и содержания до конца моей жизни; среди них был и раджа Пакура, с которым я тогда не был знаком лично. Маршрут моего нынешнего тура из Бхагалпура вёл в Раджмахал, где я остановился на день и выступил с лекцией, а затем — в Пакур, где жил этот джентльмен, и где я был сердечно приветствован им и его деваном [главным министром], бабу Патирамом. Я переночевал на станции и выступил с лекцией в полной школе раджи, но у меня было назначено так много встреч, что в полшестого утра 27 февраля я уже должен был поторопиться в Берхампур (Бенгал), местоположение некогда блистательного отделения, которым руководил бабу Дина Натх Гангули, правительственный адвокат, и его коллеги — Саткори Мукерджи, Кали Прасанна Мукерджи, Нафар дас Рой и другие, чьи имена столь известны в индийской истории, первоначально вдохновлённые своим тогдашним лидером, покойным Нобином Кришной Баннерджи, одним из самых сильных и преданных людей, когда-либо бывших у нас в Обществе. В этот раз я должен был председательствовать на праздновании 11-й годовщины этого отделения, — событии, которого я ожидал с удовольствием. Одна из радостей инспекционных поездок — встречаться с такими отделениями, которые полны энтузиазма и готовы на пределе работать для помощи движению. Это компенсирует подавленность, которую чувствуешь, контактируя с другими группами, интерес которых только интеллектуальный и где нет ещё никакого запала.

В Индии, как я часто замечал, в плане силы и полезности отделения удивительно многое зависит от того, есть ли у них сильный лидер. Если он на правительственной службе и его переводят в другое место, некогда горячие угли активности, горение которых он поддерживал своим примером, быстро покрываются пеплом безразличия. Как раз в то самое утро я прочитал в одной мадрасской газете, что «теософский энтузиазм» в некоем большом городе стал спадать после отъезда джентльмена, возглавлявшего группу с момента её образования и ведшего её от одного благого дела к другому, сделав её одним из самых влиятельных центров в империи. Это неприятно, и в то же время тут нечему удивляться, поскольку человеческое общество по всему миру состоит из масс и классов, ведомых немногоми сильными личностями. Чем больше имеешь дело с публичными деятелями и партиями, тем яснее воспринимается этот факт. Наше собственное движение тоже дало тому богатые доказательства, причём такого характера, что в самом деле удивляют. Например, отколовшаяся от нас линия последователей Джаджа представляет собой движение, имеющее не более существенное основание, чем вымысел и вульгарное честолюбие. Чтобы охарактеризовать фазу, в которую оно вошло сейчас, я просто не нахожу слов — это такое падение в интеллектуальное рабство, которое надо видеть, чтобы в это поверить; а ведь это произошло с людьми, которые были в поиске Высшего Я и той высшей мудрости, которая делает человека богом, — после саморазвития, условием для которого является разрывание всех пут раболепия, независимость, полагание на свои силы и подъём дюйм за дюймом упорными собственными усилиями. Увидит ли тогда читатель, что значит стать адептом, и удивится ли, что такое развитие столь редко, что существование подобных существ для большинства людей является просто интеллектуальным предположением? Так что давайте высоко ценить тех, кто в этом общественном движении демонстрирует какие-либо лидерские качества, и извлекать из них максимум пользы, когда они подходящи и готовы работать.

Я прибыл в Берхампур в тот же день в час дня, и мне было прочитано самое доброе и братское приветствие. Публичная встреча отделения состоялась на следующее утро в 7.30, и в этот же день ко мне опять присоединился м-р Эдж. Вечером мы оба выступали с лекциями в театре перед большой аудиторией, состоявшей из представителей обеих национальностей. На следующее утро я открыл библиотеку и читальню Теософического Общества и имел удовольствие объявить, что филантропка Махарани Сурномойи, которую столь уважала покойная королева Виктория, и которую её соотечественники с любовью называли леди Бёрдет Кауттс Индии, пожертвовала библиотеке 300 рупий. Моя лекция в тот вечер была на тему «Оккультизм, истинный и ложный». Не могу сказать ли это вызвано любопытством — желанием просто увидеть меня или узнать что-то о предмете, но на лекции не отсутствовал почти никто из местных европейцев. Этим мероприятием и окончился мой визит, и на следующее утро мы с Эджем выехали в Калькутту, где д-р Зальцер, как обычно, был готов радушно нас принять. На мистера Эджа напала лихорадка и он был очень болен следующие несколько дней, но доктор Зальцер наконец победил её 30-м разведением Natrum Muriaticum (морской соли)*, в котором количество вещества характеризовалось единицей в числителе и примерно стозначным числом в знаменателе! Совсем немного с аллопатической точки зрения, но это его вылечило, и чего большего смогла бы достичь пилюля величиной с яйцо?

__________
* Фамилия Salzer, собственно, и происходит от немецкого слова «соль». — Прим. пер.

Мы с доктором купили билеты на двойное венчание членов Армии Спасения — «капитанов» Сатгун (Клэйдон) с Бала Бати (Беллами) и Атмаран (Моттершед) и Нур Джахан (Найт) соединялись браком под флагом Армии Спасения в субботу 9 марта в 7 вечера в казармах Боу Базар. Четыре «капитана» — по два каждого пола — сочетались «штабс-капитаном» Сантошаном, с «построением объединённой команды и полевых сил». Этот аспект дела отдавал чудачеством, если не сумасбродством, и неудивительно, что зрителей, готовых платить за билеты, было битком. Но мы с д-ром Зальцером, уже не обращая внимания на внешний фарс, оказались под впечатлением предельной искренности этих людей. Насмехайтесь сколько хотите над Армией Спасения, но нельзя отрицать, что в своей работе её члены горят рвением, храбры и в какой-то мере даже готовы к самопожертвованию. Я, со своей стороны, всегда уважал их за их мотивы и считаю Армию Спасения одной из самых мощных сил нашего времени, сдерживающих пороки и преобразующих опустившихся людей и криминальные элементы в странах Запада. Индия не предоставляет им такого поля для применения своих усилий, ибо преступность и пороки не преобладают там в такой степени. Нация, развившаяся в такой интеллектуальной атмосфере, как индусы, не может удовлетворяться таким составленным из всякой шелухи религиозным учением, как несут солдаты Армии Спасения.

Вечером 11-го на мою лекцию об оккультизме в Алберт Холле собралась большая и открытая аудитория, а на следующий день я отплыл в Мадрас на принадлежавшем Британской Индии пароходе «Малда». На борту я встретил хирурга, штурмана, 2-го помощника капитана, почтового агента и других членов команды французского парохода «Нимен», на котором незадолго до того у берегов Цейлона потерпели кораблекрушение м-р Кийтли и м-р Купер-Оукли. То, что я смог у них узнать, не оставило у меня благоприятного впечатления об управлении этим судном в момент катастрофы: я был рад, что меня не было тогда на борту.

Переход от Калькутты до Мадраса длится меньше четырёх дней, так что мы достигли дома на рассвете 16-го, и моей первой задачей было разыскать в наших старых бумагах какие-нибудь исторические сведения для «Листов старого дневника». Затем из-за перемены климата на мои ноги напала подагра, наследие, доставшееся мне от какого-то предка, который, вероятно, больше любил старый кларет и бургундское, чем здоровую растительную пищу. Но это не помешало нам снова начать обсуждение дела Джаджа. М-р Эдж, задержанный болезнью, прибыл через пять дней на другом пароходе. Я послал его в Пуну, чтобы он предоставил свидетельства нашему уважаемому коллеге, судье Кхандалавале, и выслушал его мнение, как дальше вести это дело.

На последнем съезде Уолтер Дж. Олд продемонстрировал некоторые весьма поучительные эксперименты по чтению мыслей, а сейчас снова, в присутствии 50 или 60 посетителей, он проделал другие. У него это не казалось простым чтением мускульных движений, а восприятием именно мысли субъекта. Писавшие об этих интересных психических экспериментах не коснулись заслуживающего упоминанияя ряда демонстраций способности чтения мыслей, проведённые в Йейлском университете в 1873 или 1874 г. Шеффилдской научной школой под руководством профессора У.Х. Брюера. Реципиентом был молодой американец Браун, которого я встречал и однажды проверял сам. Нужно признать, что одно из его достижений превосходит все, зафиксированные с тех пор экспериментаторами. В Шеффилдской школе из подвала в амфитеатр на верхнем этаже был проведён провод с достаточным запасом, чтобы дотягиваться до всех мест в помещении. Передатчик, т.е. человек, чьи мысли должны были быть прочитаны, размещался в подвале, держась за один конец проволоки, а Браун наверху держался за другой конец. Джентльмен внизу сформулировал мысль, — если мне не изменяет память, ведь это было почти 30 лет назад, — что Браун должен сделать отметку на доске, а затем положить мел в определённое место. Под наблюдением учёной комиссии последний держал конец проволки напротив своего лба. Его вдруг охватила нервная дрожь, он стал бегать туда-сюда, всё ещё продолжая держаться за проволоку, и наконец подошёл к доске и сделал всё, что ему мысленно приказал субъект. Где тут чтение мускульных движений? Профессор Брюер тогда опубликовал отчёт об экспериментах, и он широко перепечатывался и комментировался в прессе. Конечно, даже это удивительное испытание гораздо менее важно, чем многочисленные достижения по передаче мыслей, зафиксированные в литературе по ясновидению, но для материалистических скептиков этот опыт более удовлетворителен, так как был сделан в научной школе под руководством университетских профессоров и с вполне материальной проволокой для пущей убедительности. Таким людям комфортно иметь проволоку, на которую можно было бы повесить свои идеи созревать на солнышке здравого смысла! Но в конце концов, какое вообще отношение эта проволока имела к делу? Металлическая проволока — проводник мысли? Что сказал бы Маркони?

28-го я получил письмо от г-жи Безант, где она говорила, что могла бы приехать в Индию, что конечно же доставило нам всем огромное удовольствие.

В то время, казалось, представился шанс приобрести ступу Махабодхи и примерно 3000 бигх* прилегающих земель у поместья Тикари Радж — предполагаемых владельцев. Почётный адвокат Общества Махабодхи в Бодхгае, м-р Нунд Киссор Лал, сообщил мне об этой идее телеграммой, и я сразу же связался с Дхармапалой. Вступили в частные переговоры, и всё продвигалось мирно, пока правительство Бенгалии, а иными словами — м-р Коттон, чей сын был советником упрямого маханта Бодхгаи, не узнал об этом. И затем мы узнали, что европейский управляющий Тикари Радж получил беспрекословный приказ от совета попечителей ни в коем случае не продавать эту собственность буддистам. Это показалось мне наглым и несправедливым вмешательством в совершенно безупречную деловую процедуру, и я не мог не подозревать мотива, стоявшего за этим указанием. Однако шанс был потерян, и эта чудовищная несправедливость, не позволявшая буддистам всего мира владеть самым святым для них местом и самым знаменитым своим святилищем, продолжилась. Хуже того, махант-шиваист позволил себе осквернить буддийские образы, запятнав их кастовыми знаками на лбу, как будто это были индуистские идолы: это было сделано после того, как буддисты стали предпринимать попытки вернуть себе святилище — с целью создать на пустом месте предлог, что Бодхгая — индусское место поклонения. По мере дальнейшего углубления в дело я приобрёл глубокое отвращение к представшей передо мной картине, где религиозное лицемерие маскировало обычную личную жадность.

__________
* Около 400 га, но эта цифра приблизительна, т.к. значение бигхи в разное время и в разных местах сильно разнилось. — Прим. пер.

Тем временем Дхармапала и его юридический советник писали мне в столь ободряющем тоне, что я решил отправиться в Бирму и посмотреть, какие есть шансы достать деньги на покупку. Достигнув 11 апреля Рангуна, мне не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что в этом вопросе не на что надеяться: все бирманские купцы, посредники в торговле рисом, страдали тогда от хватки одного европейского синдиката и были на пути к разорению. Так что, остановившись у своего дорогого друга Муонга Хпо Мьина на 24 часа, я отплыл в Калькутту на пароходе «Канара». После трёхдневного перехода я прибыл туда 15-го и рассмотрел вместе с Дхармапалой весь вопрос про Махабодхи, а оттуда следующим вечером отправился на поезде в Банкипур, где в доме Гурупрасада Сена (великого юриста, редактора и политика) со мной встретился наш бодхгайский адвокат. Вместе мы тщательно рассмотрели дело, пришли к соглашению о направлении наших дествий, и на следующий день я вернулся в Калькутту. Той же ночью я уже спал на борту парохода компании P&O «Бенгал», который ранним утром отплывал в Мадрас. Я достиг дома 25-го после 16-дневного отсутствия.

Когда мы впервые поселились в Адьяре, некоторые из наших ведущих индийских членов убеждали нас купить поместье, примыкавшее к нашему с запада, чтобы с удобством поселять там друзей, приезжающих в город. Это был большой особняк, первоначально служивший резиденцией лорда Элфинстоуна, когда тот был губернатором Мадраса, окружённый парком около ста акров. Запрошенная цена была очень умеренной, и деньги можно было собрать, поскольку это были те времена, когда поклонение Е.П.Б. было активным, и всегда мог представиться шанс увидеть феномены. Но моему практическому инстинкту план не показался подходящим, и я отказался. Поместье стояло пустым ещё несколько лет, но наконец было куплено Братством св. Патрика и превращено в детский дом для мальчиков, и с тех пор там проводилась полезная и филантропическая работа. Вскоре после моего возвращения из поездки некоторые из кельтских отцов пришли повидать нас, а поскольку я был американцем, мог говорить с провинциальным ирландским акценом и петь ирландские песни, мы очень подружились. Время от времени священники и их старшие ученики посещали западный раздел нашей библиотеки, что мы всегда приветствовали. Насколько разительный контрест с большинством протестантских миссионеров, живших в округе, которые препочитали держаться от нас в стороне и молчаливо нас осуждать, вместо того, чтобы проявить какую-нибудь доброжелательность. Фактически, они были горько разочарованы неудачей попытки Шотландской миссии сокрушить нас с помощью «благоухающих» Куломбов, а несомненно, им было досадно видеть, что наше Общество становится всё сильнее и влиятельнее. Бедняги! «О полковник Олкотт, — сказала мне однажды милая протестантская миссионерка после того, как я провёл вечер с ней и её мужем, — почему они говорят про вас такие ужасные вещи?»

«А они говорят?» — спросил я. «Да, и я думаю, это постыдно». — И что же говорят? «О, я не осмелюсь вам сказать, но это отвратительно». — Ну, вы верите им после того, как меня увидели? «Конечно же, нисколько». — Тогда зачем беспокоиться об этой клевете, которая является таким лепетом, что не убеждает даже вас, хотя вы из их партии? Пусть они идут своей дорогой; это их забавляет, а я на это не обращаю ни малейшего внимания.

Нашу вторую годовщину Дня Белого Лотоса (8 мая) мы отметили в Адьяре. Мы с м-ром Олдом выступили с речами, и были также, как обычно, прочитаны выдержки из Бхагавад-гиты и «Света Азии». М-р Олд для перемены обстановки переместился в мой коттедж «Гулистан», а я посвящал бóльшую часть своего времени разбору старых документов в поисках материала для своих «Листов дневника».

15 мая мы с В. Кумарасвами Аером, одним из моих доверительных соуправляющих, сходили в банк Мадраса и перевели правительственные гарантии, выписанные на моё имя, на наш совместный счёт. С моей души свалился большой груз, поскольку теперь в случае моей смерти интересы Общества не пострадают.

На той же неделе я получил почтовый перевод из Нью-Йорка — 38 фунтов авторских отчислений за «Разоблачённую Изиду»; это был первый платёж, который Е.П.Б. или я получили с тех пор, как покинули Нью-Йорк, хотя с тех пор вышло уже несколько изданий. Деньги пришли вовремя, позволив мне помочь коллегам в Мадриде, Париже, Стокгольме, Амстердаме и Индии покрыть часть своих больших расходов на теософические публикации. Могу добавить, что это также был и последний платёж, поскольку с тех пор наш весьма почтенный издатель больше не прислал ни одного доллара. Я упоминаю это для сведения коллег, которым я бы с удовольствием оказал дальнейшую помощь.

В ходе написания «Листов старого дневника» мне пришлось заняться проблемой авторства «Разоблачённой Изиды», и когда я пришёл к разумному объяснению, то был весьма озадачен. Там было так много моментов, достойных рассмотрения, что я много и упорно над ними размышлял. Каковы были мои заключения, можно прочитать в главах XII–XIV первого тома, и этот случай там так основательно разобран, что я должен отослать читателя к нему. Одно ясно: что касается меня, то своё теософическое образование я получил, когда помогал Блаватской писать «Разоблачённую Изиду».

Поскольку в следующем сентябре в Чикаго должен был собраться Всемирный Парламент Религий, и было договорено, что Теософическое Общество будет в нём участвовать, я назначил вице-президента Джаджа официально меня представлять, а г-жу Безант назначил особым делегатом, который будет говорить там от имени всего Общества. Насколько большим это было для нас успехом и насколько сильно стимулировало общественный интерес к нашим взгляам, могут вспомнить все наши старые члены. Теософия была весьма основательно представлена и перед всем парламентом — аудиторией в 3000 человек, и на наших собственных встречах, проводившихся в особых залах, любезно нам предоставленных. Беседы профессора Г.Н. Чакраварти и А. Безант оставили глубокое впечатление; она, как говорят, поднялась до необычайных высот красноречия, столь воодушевляющей была атмосфера собрания. Помимо тех, кто особо представлял наше Общество, внимание публики захватили господа Вивекананда, В.Р. Ганди, Дхармапала — представители индусской веданты, джайнизма и буддизма соответственно. Ведь люди слышали об индийцах только из злонамеренных сообщений предвзятых миссионеров, а теперь были поражены, увидев их перед собой и услышав людей, представлявших идеалы духовности и человеческого совершенствования так, как учат их соответствующие священные писания. Один чикагский редактор сказал: «Мы годами тратили миллионы долларов, посылая миссионеров, чтобы обратить этих людей, и имели очень мало успеха; они же послали несколько человек и обратили всех». Следующий, заключительный, абзац я цитирую из отчёта, написанного А. Безант в лондонскую газету:

«Теософический конгресс, как писала одна из ведущих чикагских газет, по возбуждённому к нему интересу мог посоперничать с самим Парламентом [религий]. План Департамента Религии был хорош. Каждая организация, достаточно сильная, чтобы это сделать, могла провести свой конгресс — однодневный или более — в дни, назначенные комитетом; в дополнение к этому избранным докладчикам давалась одна сессия, чтобы представить перед Парламентом взгляды своей организации. Зал был рассчитан на 300 человек, но он был так плотно набит уже перед открытием первого собрания, что организаторы дали нам другой зал, примерно на 1200 мест. И он быстро наполнился, люди стояли в проходах и заполнили каждый дюйм пространства, пока на нашей пятой сессии нам не предложили два примыкающих зала, и мы в дополнение к нашей регулярной сессии провели две встречи для не поместившихся в зал. Шестая сессия была представлением теософии всему Парламенту, и в огромном зале собралось около 3000 человек. Интерес был столь сильным, что организаторы оказались столь щедры, что предложили нам этот большой зал для дополнительного собрания на следующий вечер, и он был набит интересующимися слушателями. В добавок к вышеупомянутым индийским и сингальским делегатам Теософическое Общество послало от своей Европейской секции Анни Безант, мисс Ф.Х. Мюллер и миссис Купер-Оукли; Американская секция была представлена своим генеральным секретарём Уильямом К. Джаджем, д-ром Джеромом Андерсоном из Сан-Франциско, м-ром Джорджем Райтом и миссис Фёрдс из Чикаго и Клодом Ф. Райтом из Нью-Йорка; Австрало-азиатские отделения делегировали м-ра Купер-Оукли, который работал в них 10 месяцев и приехал в Чикаго прямо из Австралии. Благодаря интересу, возбуждённому выступающими и ещё большему, вызванному темами докладов, собрания имели успех.»

В составлении своих листов дневника я дошёл до того места, где я должен обсудить дату, с которой Е.П.Б. стала учить теории перевоплощения. В первом томе (см. главу XVII) я вдаюсь в этот вопрос, цитируя из её и своих сочинений высказывания, показывающие, что мы — по крайней мере, я — не владели тогда этим важнейшим ключом ко всей системе восточной философии. Конечно, это было не моё дело — почему нас этому не учили, и когда я говорю «мы», я имею в виду себя и ту личность, физическое тело которых действовало как главная «машинистка» Великих Учителей. Я не считаю, что загадку несоответствия нью-йоркских учений 1875 г. и более поздних, индийских, можно объяснить так, чтобы удовлетворить нападающих с точки зрения литературного критицизма, хотя для тех, кто способен поднять завесу и изучить вопрос изнутри, это затруднение исчезнет. Но тем изучающим, которые ограничены физическим планом, не стоит принимать объяснения продвинувшихся учеников Белой Ложи как окончательные. Заключение, к которому я пришёл уже давно, оказалось таково, что следует оставить его в качестве загадки.*

__________
* Имеется в виду в первую очередь фраза из «Разоблачённой Изиды»: «Реинкарнация, т.е. появление того же человека, или, вернее, его астральной монады, дважды на той же планете, не является в природе правилом; это исключение... Ему предшествует какое-то нарушение законов гармонии природы, и случается когда последняя, стремясь восстановить нарушенное равновесие, вбрасывает назад в земную жизнь астральную монаду, вынужденно выброшенную из круга необходимости преступлением или несчастным случаем». Как можно видеть, здесь говорится о перевоплощении личностей, при которой они сохраняют прежнюю самоидентификацию, привязанность к прежним родственникам и даже предрассудки тех классов общества, к которым они принадлежали в прошлой жизни. Именно это можно видеть во многих зафиксированных случаях, когда дети помнят свои прошлые жизни (память тут как раз облегчается тем, что личность та же самая). Также в этих случаях очень невелик интервал между воплощениями и часты воспоминания того, что предыдущая жизнь прервалась в детстве или насильственной смертью. Это действительно является исключением в отличие от общего случая с созданием новой личности для каждого воплощения и сохранением лишь высшего Я, описанного, например, в «Ключе к теософии». Проблема тут в том, что Е.П. Блаватская в американский свой период использовала слово reincarnation в смысле переселения душ, как этому учили французские спириты, а позже то же слово использовалось ею для обозначения совсем другого процесса перевоплощения, при котором сохраняется не личность, а лишь накопленный ею опыт, усваиваемый высшим Я. — Прим. пер.

7 июня я получил доказательство того, что некий «д-р А. Мартинес», возглавлявший недавно образованную группу в Буэнос Айресе и добывший от меня хартию, предоставив ложные сведения, был исключённым д-ром Альберто де Дасом из Испании. Его южноамериканский псевдоним в действительности был фамилией почтенной ясновидящей и медиума, которую он подчинил своему гипнотическому влиянию. В мартовском номере [IV том дневника] я привёл некоторые интересные подробности об этом колоритном мошеннике, впервые появившемся на публике в г. Вашингтоне под именем доктора Сарака, и последней почтой из Америки я получил информацию, что ему удалось убедить одну легковерную группу заплатить ему $500 за хартию от «Эзотерической Ложи Великих Учителей Тибета»! До каких абсурдных маштабов только не доходит людское легковерие! Мой корреспондент пишет, что разоблачение в мартовском номере «Теософиста» «положило конец игре графа Сарака. Маленькая компания уже была посвящена... в дальней комнате, где Сарак устроил алтарь, собравшись вокруг портретов своих учителей (с довольно злодейскими физиономиями), перед которыми он в белом одеянии совершал это посвящение».

Следующим шагом, предпринятым этой личностью, было астральное нападение на одну женщину, принимавшую участие в его разоблачении. Наш корреспондент пишет: «Она почувствовала удар в район солнечного сплетения и не могла оставаться ночью в кровати одна, так что с ней оставалась подруга, обладавшая психическими способностями, и она отчётливо видела астральные попытки Сарака произвести какую-то чертовщину. Целый день и ночь мисс ... боролась с его влиянием». Конечно, мы не можем проверить эти заявления, но это точно уже третий или четвёртый случай, сообщённый мне, когда женщины становятся жертвами преследования и запугивания на астральном плане людьми, имеющими способность на нём действовать и движимыми местью или похотью. Во время моих путешествий мне делали странные признания, и я считаю своим долгом предупредить читателя, что такие вещи возможны, и безопасность можно обеспечить, лишь призвав на помощь всю силу воли, на которую они только способны, так, как изложено Ледбитером, Безант и всеми другими экспертами в этом вопросе. Если мои читатели пожелают узнать, как ужасно рискуют те, кто опрометчиво пересекает порог между физическим и астральным планами, пусть почитают уже имеющуюся литературу, среди которой труды Де Муссо, Синистрари, Элифаса Леви, Фрэнсиса Барретта, Е.П. Блаватской и других наших более новых авторов. Во время моих заграничных поездок 1900 и 1901 г. моё внимание привлекли три случая таких схваток на астральном плане, а совсем недавно одна из моих самых любимых и ценных сотрудниц сообщила мне своём о собственном подобном опыте.

Из моего дневника за 1893 год следует, что бóльшую часть июня моё время было полностью занято розыском материалов для истории этого случая. Однако 21 июня я узнал от Дхармапалы, что «два бирманских миссионера» могли бы «предложить 100000 рупий для покупки Бодхгаи», но мои недавние изыскания в Рангуне заставили воспринять это с большой долей сомнения. Моя осмотрительность была оправдана, поскольку через месяц я получил от Моулмейна, одного из этих богатых буддистов, предложение в 100000 рупий, если я преобрету эту собственность на его имя, а не на имя Общества Махабодхи.

4 июля того же года я получил в Адьяре знаменитое письмо покойного профессора Макса Мюллера, отрицающее существование в буддийских и брахманических писаниях какого-либо эзотерического смысла. Я не раз ссылался на него в своих сочинениях, а поскольку этот знаменитый востоковед теперь умер и не может больше ничего написать на эту тему, я думаю, что лучше процитировать из его письма (написанного в Константинополе 10 июня 1893 г.) его недвусмысленное осуждение взглядов всех тех, кто верит в эзотерическую интерпретацию. Профессор Мюллер говорит:

«Теперь касательно вашего письма — я вполне могу понять ваши чувства к мадам Блаватской, особенно после её смерти, и я пытался сказать насколько возможно меньше такого, что могло бы ранить её друзей. Но я счёл своим долгом протестовать против того, что казалось мне принижением прекрасной религии. Её имя и престиж, я думаю, нанесли реальный вред людям, искренне стремившимся к более высоким религиозным взглядам и готовым признать всё, что есть истинного и прекрасного в других религиях. Мне представляется, что у Блаватской был тот же темперамент, но она была либо введена в заблуждение другими, либо её унесло собственное воображение.

В буддизме ничего эзотерического нет — он сама противоположность эзотерического, это религия для народа в целом, для бедных, страдающих, притесняемых. Будда протестует против самой идеи держания чего-либо в секрете. В брахманизме было гораздо больше эзотерического учения. Была система каст, лишающая шудр, по крайней мере, многих религиозных привилегий. Но я говорю, что даже в брахманизме нет такой вещи как эзотерическая интерпретация шастр. У шастр был лишь один смысл, и к ним имели доступ все, кто был должным образом подготовлен образованием. Там есть некоторые стихи, написанные так, что допускают два толкования. Они прекрасны, но не имеют никакого отношения к философским доктринам. Опять же, как и у суфиев, есть эротические поэмы на санскрите, объясняемые, как воспевающие любовь и единение между душой и Богом. Но всё это прекрасно известно, в этом нет никакой тайны. Опять, верно, что Веданта-сутры, например, допускают адвайтистское и вишиштадвайтистское толкования, и то же самое приложимо к Упанишадам. Но это всё открыто и ничего не держат в секрете от тех, кто получил соответствующее образование. Кроме того, в наше время все рукописи доступны, а самые важные шастры* и комментарии к ним напечатаны. Где же остаётся место для эзотерического учения? Никто из живущих пандитов или махатм не знает больше, чем содержится в рукописях, хотя я в курсе, что их устные наставления, которые они свободно распространяют даже на европейцев, очень помогают правильному пониманию санскритских текстов и комментариев... Вы действительно делаете благое дело, если вам удаётся убедить людей в Индии, будь то буддистов или брахманов, изучать свою религию в духе почтения, чтобы сохранить то хорошее, что в ней есть, и открыто отбросить бесполезное, устаревшее и предосудительное. Если бы все религии делали так, то скоро мы бы получили одну религию и не называли бы друг друга неверующими и гяурами, и не совершали бы жестокостей, как в Болгарии, где христиане были столь же плохи, как и мусульмане. Ничто не может быть полезнее публикации древних текстов — в критических редакциях и достоверных переводах. Моя [серия] «Священные книги Востока» открыла глаза людям во многих местах. Я обнаружил это в Константинополе. К сожалению, я должен сказать, что я не могу продолжать эту серию. Мы потеряли 3000 фунтов, и ни Оксфордский университет, ни департамент по делам Индии не выделят больше денег, но мы надеемся, что кто-то в будущем продолжит эту работу.»

__________
* Слово «шастра» точно не следует понимать в смысле только чего-то напечатанного или написанного, но оно включает любые наставления, даваемые гуру своему ученику. Каждая священная книга Индии есть порция религиозного учения дополненная устаными толкованиями, комментариями и дополнениями, которые передаёт гуру. Разве не правда, что постоянно встречаешься там с пропусками в тексте, где читатель направляется к учителю за разъяснениями, которые не могут быть публичными, а передаются только тем, кто их «заслужил» и сделал себя пригодным для них? Профессор Мюллер сам признаёт, что эти наставления сильно помогают правильному пониманию санскритских текстов и комментариев, но он заблуждается, полагая, что их «свободно распространяют даже на европейцев».

Думаю, то лучшее, что тут можно сделать, это оставить разбираться с взглядами профессора Мюллера на эзотеризм самим «живущим пандитам». Мы можем только сожалеть, что этот знаменитый западный учёный так и не смог побывать в Индии и обсудить этот важный вопрос с компетентными индийскими пандитами, которые знают, что сознание человека может воспринять конечную истину, лишь действуя на плане высшем, чем уровень словарей, грамматики и энциклопедий, которые есть лишь верстовые столбы, отмечающие путь человека к знанию.

Мистер Джадж и его партия были виновны в обидной несправедливости в отношении г-жи Безант, а в его случае к этому добавляется грех чёрной неблагодарности. Никто из тех, кто когда-либо слышал, как она защищает отсутствующих друзей, о которых злословили, нинасколько не усомнится, что у неё первостепенным побуждением является верность тем, кого она любит или уважает. Я слышал, как она публично защищала Е.П. Блаватскую, достигая в этом вершин красноречия. Будучи сама скрупулёзно честной и ожидая правды и от других, она не поверила в возможность того, что Джадж не был рупором Учителей, как он заявлял, а напротив, с холодным цинизмом обманывал её и других. Я вспоминаю такие случаи, читая запись своего дневника за 25 июля 1893 г., где отмечено получение гневных писем от неё к господам Эджу и Олду, ранее членам лондонской команды, но теперь переведённым в адьярскую. Эти молодые люди выразили протест против некоторых примитивных взглядов и искажений фактов, недавно высказанных Джаджем, и их письма в Лондон произвели сенсацию и вызвали в умах членов партии Джаджа бурное негодование. Безант была тогда дома, и под влиянием чувств, преобладавших среди её друзей — которые в то же время были друзьями Джаджа — она прочитала обсуждаемые письма и написала в горестном тоне об их, как она считала, отступничестве, заявив, что Америка прекратит снабжать меня деньгами, если я оставлю этих молодых людей здесь. Это очень печальное дело, что такая благородная душа, как она, должна была расточать своё сочувствие на столь недостойного человека. На Олда и Эджа её письма, похоже никак не повлияли, поскольку в июльском «Теософисте» можно найти ответ Джаджу и критику его и его высказываний в статье «Теософское свободомыслие», которая стоит того, чтобы её прочитать.

Теперь мой дневник подходит к одному из самых болезненных эпизодов в истории нашего Общества — растрате и самоубийству, совершённым тогдашним казначеем и секретарём-регистратором, С.Э. Гопалачарлу. На этом неприятно останавливаться, но всё же, поскольку это часть истории, я не могу этого пропустить. Он публиковался в «Теософисте» и некоторых зарубежных журналах, был членом В.Ш.Т.,* он был примерным в глазах публики и пользовался доверием сотрудников-теософов, которые его ценили. Как у казначея Общества, в его распоряжении были деньги, относившиеся к разным фондам, которые хранились в Правительственном Почтовом Сберегательном Банке, и у него был доступ к этим счетам. Среди этих фондов был один, называвшийся мемориальным фондом Е.П.Б. и содержавший около 4000 рупий. Однажды было решено, что эти деньги нужно перевести на счёт Индийской секции, о чём его соответственно уведомили. Однако вместо того, чтобы перевести деньги, он совершил самоубийство, и последующее изучение бухгалтерии показало, что он систематически обманывал Общество. Мне, как президенту, он предоставлял фальшивые отчёты и показывал депозитные книжки Сберегательного Банка, записи в которых были подделаны. Таким образом мы также обманули и официальных аудиторов, которые делали обычный финансовый отчёт к съезду 1892 г. Своих сотрудников он вводил в заблуждение и относительно своей личной жизни, которая как мы обнаружили, была вовсе не безупречной. Кроме того, что он обокрал нас, он под ложным предлогом завладел драгоценными камнями своей жены, заложил их и промотал полученные деньги. Также он присвоил и растратил нажитые тяжким трудом сбережения своего родственника. В письменном заявлении, найденном после его смерти, он объяснил своё намерение отравиться ядом, приобретённым в известном магазине, дабы мы все поняли, что он намеренно обманывал и обкрадывал нас, чтобы получать такое удовольствие от жизни, как он только мог, пока оставалась на то возможность. Более циничного, бессердечного и эгоистичного предсмертного послания невозможно и представить. Его растраты стоили нам примерно 9000 рупий — это очень небольшая сумма в пересчёте на доллары или фунты, но значительная для небогатых людей вроде нас. Услышав эти новости, А. Безант, находившаяся тогда в Лондоне, продемонстрировала характерное для неё бескорыстие. Она как раз только что получила небольшое наследство — 50 фунтов, и эту сумму она послала мне телеграфным переводом. Мисс Этта Мюллер, м-р Кийтли и другие щедрые друзья организовали подписку, и в конце концов потери были возмещены. Некоторые из людей того типа, что крепки задним умом и всегда говорят, что надо было сделать, выступали с мнением, что если бы мы только усомнились в честности Гопалачарлу, то могли бы принять меры предосторожности, которые не дали бы ему украсть наши деньги. Но дело-то как раз в том, что мы его не подозревали — совершенно наоборот, ибо как было скзазано выше, в его разговорах и поведении не было ничего такого, что могло бы поколебать наше полное доверие ему. Как часто так бывает, что человек, который был светилом честности, например наш друг или знакомый, в критический момент внезапно поддаётся искушению и вступает на тот путь, где катится по наклонной. В своём ежегодном обращениии к съезду того года я сказал:

«Каждый год в прессе всех цивилизованных стран мы читаем о подобных или гораздо худших злоупотреблениях доверием со стороны служащих самых крепких банков и акционерных и частных коммерческих компаний с самым тщательным менеджментом. Факты таковы, что огромный мировой бизнес работает на основе взаимного доверия. В „Древних законах“ сэра Хенри Мэйна на с.306–307 мы читаем касательно множества и поразительной сложности и успеха великих мошенничеств, что „Сам характер их ясно показывает, что прежде, чем они стали возможны, моральные обязательства, нарушением которых они являются, должны были быть развиты в ещё больших масштабах. Это доверие, на котором основываются, и заслуживаемое столь многими, предоставляет средства для нарушения его немногими, так что если даже встречаются колоссальные примеры нечестности, не может быть более уверенного заключения, нежели то, что в среднем в сделках демонстрируется предельная честность, которая в каком-то конкретном случае и дала преступнику его возможность“.»

__________
* Восточная Школа Теософии, позже — Эзотерическая Секция. — Прим. пер.

Так что не существует причины, по которой бы Теософическое Общество имело бы больший иммунитет от подобных бед, чем любое другое. Те из нас, кто являются его управляющими, должны просто делать всё, что в наших силах, чтобы защитить его интересы, а затем пусть закон кармы осуществляет свои последствия.

Упомяну ещё один случай, произошедший в тот период — не по причине его особой важности, а просто потому, что он имеет отношение к теме расколов и периодов волнений, через которые мы проходили в разные времена. В описываемый нами год двое парсов из Бомбея, бывших среди самых активных наших членов, внезапно откололись и начали серию злобных газетных нападок на наше Общества. Поскольку оба они до тех пор проявляли энтузиазм и как члены Общества, и как ученики Восточной Школы, это их поведение было совершенно непонятным. Но 14 сентября от общего бомбейского друга я получил письмо, написанное ему одним из раскольников, что от нашего Общества их оттолкнули доносы и интриги некоего человека, корторый оказался приятелем покойного казначея. Так что можно сделать следующее наблюдение: ни в управлении Обществом, ни в том как оно ведёт работу или относится к своим членам нет ничего такого, что давало бы обоснованный предлог покинуть или осуждать нас; такие ошибки и недостатки, какие бывают у наших должностных лиц, несущественны, а как правило, наша работа исполняется хорошо и бескорыстно. Но в нашей организации, как и во всех других в истории, есть немногие, движимые честолюбием или личной неприязнью, составляющие заговоры, чтобы создать нам неприятности, потому что они получают удовольствие, заставляя своих ближних страдать: чаще всего мотивами бывают зависть и ревность. То, что произошло в том бомбейском случае, бывало и в других, и изучая до самой основы великий раскол, устроенный Джаджем, обнаруживаешь те самые страсти с добавлением тщеславия; они и были движущими пружинами.

Страдая от нервного истощения, что было реакцией на нервотрёпку, для перемены обстановки я отправился на три недели в свой домик в горах, а затем отплыл в Коломбо, чтобы вместе с буддистами организовать приём г-жи Безант и её лекции. Я прибыл туда 30 октября, и с того времени не покладая рук занимался множеством разнообразных дел, таких как инспектирование школ, встречи с комитетами, совещания с первосвященником и объяснением, кто такая Анни Безант и каково её служение обществу. Она с графиней Вахтмайстер прибыла поздним вечером 9 ноября. С двух дня до восьми вечера их тепреливо ожидала тысяча человек, в том числе наши ученики — 200 мальчиков и 125 девочек, но потом разошлись. Они высадились на берег только на следующее утро, около девяти. В нашей штаб-квартире в присутствии большой толпы им зачитали три обращения, написанных по всей форме, а в школе Сангхамитта, где они были гостями м-ра Хиггинса, медалисткой школы было прочитано ещё одно приветствие. С нами завтракал м-р Р.Ч. Датт, уважаемый индийский публицист и историк, кавалер ордена Индийской империи, и другие пассажиры. На наших дам приём, оказанный им на острове, произвёл впечатление — они были совершенно им очарованы. В два дня мы отправились на поезде в Канди. От станции к месту, куда нас поселили, нас сопровождала огромная процессия с факелами, и всё буддийское население города, выстроившись вдоль улиц, шумно нас приветствовало. В 8.30 вечера Анни Безант выступила в зале муниципалитета с лекцией на тему «Великие нужды мира». Её красноречие, искренность и сочувствие взглядам и чаяниям сингальского народа произвели впечатление на большую аудиторию и зажгли её энтузиазмом. Следующее утро посвятили поездке вокруг озера, посещению храмов и раздаче наград в нашей местной средней школе. К 10.40 утра мы вернулись в Коломбо, где нас ждал приём в саду школы Сангхамитта. Г-жа Безант выступала тем вечером с лекцией в плотно набитом публичном зале. Присутствовали его превосходительство губернатор с леди Хэвлок, его превосходительство главнокомандующий, большинство влиятельных европейцев и другие жители города. Лекцию слушали очень внимательно, и в конце последовала бурная овация. Однако мы были очень разочарованы невозможностью прочесть вторую лекцию. О том, какое впечатление это произвело на буддистов, можно получить представление из замечания, случайно услышанного нами, когда публика выходила. «Мало пользы, — сказал воодушевлённый сингалец, с сияющими глазами, — приглашать священнослужителей проповедовать нам бану,* когда можно слушать такие лекции». И его замечание действительно было оправданным, поскольку я сомневаюсь, чтобы основы буддийского учения о карме более ясно или привлекательно излагались на этом острове ранее. С этих двух лекций началось великое индийское турне Анни Безант 1893–94 годов, и их успех только предвосхищал тот, что следовал за ней дальше повсюду на его протяжении.

12-го мы с Безант отправились на поезде из Коломбо в Галле. На всех основных станциях её своими звонкими голосами приветствовали дети из наших буддийских школ, роясь, как пчёлы, у дверей её вагона и принося цветы — как отдельно, так и венках и букетах. В Амбалангоде дети прочитали ей приветствие, а на одной или двух станциях, где поезд делал лишь краткую остановку, ей вместе с цветами вручали письменные приветственные послания. Достигнув в три часа дня Галле, мы были с энтузиазмом встречены в нашем коледже Махинда 200 или более учениками, и Безант прочла лекцию перед большой смешанной аудиторией из европейцев и сингалов. Вечером там, где мы поселились, устроили фейерверк и показали те странные и поразительные танцы чертей, которыми знаменит Цейлон. На следующий день мы совершили поездку по Галле, и в 3 дня я, получив соответствующую просьбу, прочитал лекцию «Цели и работа Общества Махабодхи», в 8.30 вечера Безант прочитала лекцию в огромном зале столовой отеля Ориентал. Этим наша поездка в Галле завершилась.

На следующее утро, 14-го, мы встали в 4.30 и часом позже выехали на поезде в Коломбо. В г. Панадурэ, который часто неправильно называют Пантура — том месте, где произошёл знаменитый диспут между Мегиттуваттэ, приверженцем буддизма, и преподобным Сильвой, миссионером, в котором последний потерпел полное поражение — мы сделали остановку, пропустив один поезд, чтобы позволить горожанам приветствовать г-жу Безант и услышать её лекцию. Наше местное отделение там владело отличным большим школьным зданием, и в нём устроили встречу, где выступили и А. Безант, и я. Затем наше путешествие продолжилось, и в пять вечера мы достигли Коломбо. На следующий день я взял с собой дам, чтобы они могли выразить своё почтение первосвященнику Сумангале, после чего Анни Безант заложила краеугольный камень школьного здания, которое миссис Хиггинс планировала построить на участке земли, который для этой цели ей дал м-р Питер де Эбрью. Это было последним публичным мероприятием Безант за время её присутствия на острове, поскольку на следующий день мы переправлялись в Тутикорин,** чтобы приступить собственно к турне по Индии.

__________
* Изложение буддийской Дхармы. — Прим. пер.
** Ныне Тутхукуди. — Прим. пер.